…Сынок, мы с тобой одни. Мама в больнице – навещает больного брата, бабушка с малышами в костеле. Воскресенье, солнце. А мы оба грустим и сидим дома, хотя собирались пойти на прогулку.

Что же случилось? Да ничего особенного: носился парень по школе, споткнулся или зацепился обо что-то – и новое пальто разодрал. Скрыл, а сегодня мать заметила – вот как раз утром. Ну, я и всыпал.

– А нечего врать, поганец, и впредь будь осторожнее; ты думаешь, деньги просто так отцу достаются, на улице валяются?

– Ой, папочка, я не буду – не буду – ой!

Сидит теперь в углу и плачет – или притворяется, что плачет. Мне кажется, он заслужил наказание, должен сожалеть. Слезы – раскаяние, а в глубине души обида. О, как я хорошо это помню по своему далекому детству!

Сынок, это было неправильно – должно быть иначе – и будет иначе. Но как? Я не знаю. Что мне тебе сказать, поймешь ли ты мои объяснения?

Я не потому бил, что ты пальто разорвал. Разве я не понимаю? Случайно. Это и со мной точно так же могло случиться, как с тобой. С тобой случается чаще, потому что ты неопытный – ну и подвижный, да. Всего-то у тебя счастья и есть, что немного побегать.

Ты сам тайно и неумело зашил это пальто – и будешь ходить в таком, некрасивом. Почему же тебе еще и досталось? Я тебя не виню, я понимаю – сам же был мальчишкой.

Я не за то тебя бил, сынок. Я даже не тебя бил. Даже и не я бил. Злая судьба тебя побила, сынок. Я не тебя бил, а свою печальную долю, заботы, труды – обиду бил, что придавливает, тоску, что сердит и искушает. То, что брат мамин в больнице, что у бабушки нет теплого платка на зиму, что уголь дорогой, что – лучше бы забыть! – я потратил кровавым потом доставшийся грош на рюмку водки; за себя, за мастера, за нищету, за то, чего у нас нет, а должно быть, за беспорядок и бесправие я тебя бил. Я не тебя бил, сынок, а собственное печальное сердце, и не за пальто, а за всю эту печаль, черт ее возьми!

И что же? Просить у тебя теперь прощения? Ты решишь, что имеешь право рвать, бить и ломать. Кто, впрочем, знает: может, и есть у тебя такое право. Кто учится ремеслу, понапрасну тратит материал и портит инструмент – потому что не знает, не умеет, пробует. А ты, брат, жить учишься. Эх, жизнь – тяжелое время и трудное ремесло.

Ты взглянул на меня украдкой: что там папа такое пишет? Ну да, пишу; вырастешь – прочитаешь; вспомни тогда и не обижайся. А когда твой сын нашкодничает, – ты иначе, по-человечески, с ним поговори и объясни. Когда меня отец бил, он чувствовал, что вправе и обязан; я признаю, что виноват, – а ты уж просто не бей.

Снова посмотрел, голову не опустил, глаза не прикрыл и – может, не показалось – улыбнулся. Догадался – нет – почувствовал, что я уже сожалею, – голову на отсечение дам – он знает, о чем я пишу.

– Ну, парень, надевай пальто. Получил – да – заслужил. А сердиться нечего.

Бежит… Простил… Мой хороший…