Напрашиваются выражения дешевого возмущения и обвинения, которые ничего не стоят. Я бы хотел их избежать. Студенецкий процесс не был сюрпризом. В правление входили люди серьезные, опытные – не наивные, которых легко обвести вокруг пальца; в заведении работали ксендз и врач. Именно врач много лет назад направил соответствующий рапорт в Министерство юстиции и Отдел здравоохранения. Так что и говорить нечего – знали. Правильнее было бы сказать: мы все догадывались (впрочем, я помню подобный процесс и в Германии, и во Франции, которые после войны должны бы более других заботиться о каждой молодой жизни).
Не будем себя обманывать: о том, что происходило, догадаться было можно. Отдельные преувеличенные факты открывают многочисленные тайны, страшные тем, что они повседневны, обыденны.
Голод не является особенностью только исправительных заведений. Он имеет четыре причины: скудные средства, которыми располагает заведение, бесчестное хозяйствование, плохая работа поваров, воровство среди воспитанников – более молодых и слабых объедает «элита». Вследствие этого из десяти картофелин – которых и так недостаточно – ребенку или подростку достается четыре.
То же самое наверняка происходило с углем, одеялами, пальто, ботинками.
За кражу – порка. За бегство – передача в семью на перевоспитание. А туда уже никто соваться не осмелится.
Поощрения для охранников. Их задача – препятствовать бегству и защищать власть от возможной расправы, которая уже в тюрьме настигла одного из злодеев. Можно предположить, что Студенец развращал как воспитанников, так и воспитателей.
Юристы и социологи в своих кругах размышляют: насколько нравственно ущербными воспитанные в таких условиях граждане вступают в жизнь; насколько опасны для общества и правоохранительных органов накапливающиеся обиды, гнев и протест; чем запугивать и как наказывать людей, привыкших к атмосфере подобного заведения, вооруженных и закаленных его опытом.
Нас же должен занимать другой вопрос.
При наличии всеобщего образования кандидаты в исправительные заведения на некоторое время попадают в школу. Окажутся в ней – вероятно, уже оказались – и бывшие воспитанники Студенца. Распределенные по разным классам, какие они ставят перед учителями задачи, какие создают трудности?
Поменьше слов: чужое слово лишь в редчайших случаях определяет свободное действие человека.
Задача учителя – хорошо знать учеников и – в исключительных случаях и без гнева, без раздражения, скорее с сожалением – сразу же констатировать: «Растет хулиган, источник проблем и хлопот».
Учитель обязан уже сегодня защитить от такого класс. Не его дело – задумываться о будущем.
Опыт учит, что нет ребенка, который не мог бы исправиться. Если он не исправится, пускай растет вне школы.
Мы не знаем будущего: может, во втором, в третьем поколении он даст ценного потомка (каких только каторжников Америка не перемалывала в достойных граждан!..).
Добавлю, что чем слабее врач, чем он меньше знает и помнит, тем чаще станет говорить: «Безвыходный случай. Спасения нет».
Порочный ребенок – это ребенок больной, которого мы не умеем или не хотим вылечить. Вот почему я использовал слово «сожаление».
Защищая от него класс, детей уравновешенных, тихих и послушных, чтобы те, другие, не обижали, не били, не крали, чтобы коллективу не пришлось отвечать за их злую волю, за беспокойство, привнесенное в класс и в душу учителя.
Не всегда правдива фраза о «паршивой овце» и заразе. Морально здоровый коллектив обладает достаточной устойчивостью. Только бы руководителю хватило терпения.
Как действовать? Вы удивитесь: не замечать, обходить, реагировать мимолетной улыбкой и пожатием плечами. Так порой лечат истерию. Конкретно – обезоруживать, когда обижает других детей. Как это понимать? Изолировать, отгораживать в каждом случае, когда ребенок точно виноват.
Не бить самому, не призывать к этому родителей.
Я воспитатель интерната: это труднее, чем в школе. Если я раз в несколько месяцев и подниму на кого-то из детей руку, то это всегда несправедливо, всегда наносит вред ребенку и мне.
Я врач. Я мыслю формулами больницы и, наверное, поэтому не вижу никакого сходства между хирургической операцией, вскрытием нарыва и ударом. Ударить непослушного ребенка – это ударить лихорадящего больного. Это не операция, а насилие и хамство.
Легализованная привычка бить – подобно пьянству или морфинизму – развратила немецкую школьную систему и сыграла не последнюю роль в жестоких методах последней войны. Вера в кулак убивает уважение к интеллекту, человеческим чувствам, она ослепляет и разъяряет.
«Я бью, потому что родители бьют… Пускай родители бьют вместо меня…» – ханжеские оправдания.
Нет: моих учеников их родители бить не имеют права. И своих, даже худших из худших, я в Студенец – чтобы их там унижали и калечили – не отдам.
Наоборот.
Я защищаю их от голода, потому что одних детей голод приводит в состояние пассивного безразличия, а другие впадают в гневное отчаяние. Я добиваюсь для них одежды, обуви, помощи в школе, места для того, чтобы делать уроки.
В сознании граждан я пробуждаю уважение к ребенку и чувство ответственности за то, что он был рожден.