Отец девочки оставил семью – интеллигент, «добрый, легкомысленный». Больше я ничего о нем не знаю. Мать зарабатывает шитьем – швея, не портниха. Дедушка со стороны матери – ремесленник, человек старых правил.

Девочка тринадцати лет, здоровая, не по возрасту развитая, очень красивая. Ленивая, упрямая, очень жадная, непослушная, эгоистка, скрытная (до крайности). Сестра, младше ее на два (?) года – трудолюбивая, хозяйственная, хорошая дочь, успевает в школе.

Две комнаты, из них одна сдается молодой паре; жильцами хозяева дорожат; неделю назад у тех из комнаты пропало сто злотых. «Я просила, заклинала, впервые ее поколотила – не помогает, не признается».

Возмущенная (так мне показалось) девочка ждет допроса. «Ты взяла?» Молчит. «Может, все же не ты?» Молчит. В ответ на ряд нейтральных вопросов: «В каком классе учишься, за какой партой сидишь, как зовут одноклассниц, как зовут учительницу?» – молчит. «Может, ты хочешь, чтобы мама вышла из комнаты? Ты хочешь со мной поговорить? Ты знаешь, зачем я пришел?» Молчит. Подаю ей книгу: «Прочитай». Минутное сомнение, читает несколько строк. «Читай дальше». Молчит. «Можешь выйти».

«Она всегда такая была. Учится средне, в последнее время совсем плохо. Вечно приходится прятать от нее деньги, запирать шкафы. В жизни семьи никакого участия не принимает. Врет. Объедается шоколадом. Если бы дедушка узнал – убил бы. Сестра чистит ей обувь, штопает чулки; сама ни для кого ничего не сделает. Как с ней быть?»

Тяжелый случай. Сегодня – ленивая сладкоежка, через несколько лет, вероятно, в ней проснется чувственность. Красота, отсутствие присмотра, легкомыслие, свобода – территория большого города и его соблазны. Мать не справится. Ни от дедушки, ни от школы скрывать факт кражи (?) не следует. «Выгонят из школы. – Исправительное заведение (какое?). – Может, есть какие-нибудь родственники в маленьком городке, в деревне?»

В распоряжении врача – больницы, профилактории, санатории, курорты. Существует система размещения психических больных в деревне у родственников; это вроде бы дает неплохие результаты.

Я расспрашивал в школе: «Чем занимается школьный психолог?» – «Разговаривает с мальчиками, те над ним посмеиваются; на педсовете постоянно поучает нас насчет переходного возраста». – «И что?» – «Ничего». – «Вы могли бы привести несколько примеров, когда он все же помог?» Честно задумывается: «Несколько – нет, но один случай был. Мать жаловалась, что мальчик – помимо всего прочего – валяется на застеленной кровати в грязной обуви; психолог убедил его валяться не на кровати, а на диване».

Досадное чувство, что я не могу ни посоветовать, ни даже утешить. Хуже того: эта ситуация – насмешка над самой проблемой педагогических консультаций. Много говорят о кризисе доверия в медицине – так что ж, и здесь, разочаровавшись в научных знаниях, обращаться к знахарю, шарлатану?

Через несколько лет до меня донеслось эхо моей неудачной попытки дать совет. Вопреки моим мрачным прогнозам, девочка вроде бы выправилась. И что еще более удивительно – говорят, мать ее мне благодарна. Я недоверчиво принял информацию о якобы (?) исправлении. Небось стала старше и ловко скрывает свои проступки…

Прошло еще несколько лет. Сведения уже от самой матери. Итак: образцовая дочь, порядочная девушка. Первая ученица, любимая и уважаемая одноклассницами и учителями, харцер[109], деятельная участница школьных организаций. Дает уроки, заработанное отдает «до гроша». Спокойная, доброжелательная, готовая помочь, скромная, наперсница и подруга матери.

После той истории учительница взяла ее под свою опеку, дедушка простил; она поселилась у него. Отдала то, что осталось от ста злотых.

Но насколько же богата жизнь сюрпризами! Дальше – случай совершенно невероятный. У дедушки из кармана жилета пропали пять злотых. Девочка упиралась; наконец ее заставили признаться в краже. Через некоторое время дедушка нашел эти пять злотых – куда-то завалились. То есть на сей раз она не брала. И вот – перелом. Справедливые обвинения делали только хуже, а несправедливое – исцелило.

Может, случайность, может, под воздействием потрясения совершилась некая духовная «перенастройка»? Кто знает…

Теперь другая история.

Интернат. Воспитанница четырнадцати лет, репутация плохая. Не постучавшись, входит в канцелярию, чтобы протереть тряпкой окна, – она дежурная. К тому же хлопает дверью. Девочку нещадно бранят. Подобные взрывы случаются у нервных воспитателей – наиболее честные из них стыдятся своего поведения и стараются за собой следить. Так стегать словами, унижать человека можно только в состоянии патологического раздражения: угрозы, обзывательства, яростные напоминания о прошлом, злые подозрения: «Ты сделала это специально, ты такая-то, я с тобой сделаю то-то, я за тебя все равно возьмусь, ты думаешь, я забыла о том-то?»

В ответ взгляд не наглый, не испуганный, не безразличный, а скорее удивленный. «Что случилось?» – «Немедленно убирайся отсюда!» Через несколько минут я обнаруживаю девочку в конце коридора. Глядит в окно, рядом на подоконнике стоит таз с водой и тряпкой. Я – в роли посредника – осторожно подхожу:

– Не огорчайся; учительница устала, плохо себя чувствует. Не следует хлопать дверью.

– Я не знала.

– Вот именно. Извинись. Нужно закрывать дверь осторожно.

– Какую дверь? Я не понимаю, о чем вы говорите.

– Тебя выругали.

– Меня? Когда?

– Только что, в канцелярии.

– Я уже забыла.

И бесцветным голосом, словно разговаривает сама с собой:

– Мне ничего не хочется. Мне все равно. Может, вы думаете, что я притворяюсь? Я правда не заметила, что дверь хлопнула. Я вовсе не огорчилась. Я не помню, что мне говорят.

Этот взгляд, этот голос – они должны насторожить воспитателей. Необходим хотя бы один визит в психиатрическую клинику.

Я не психиатр, но знаю, что такое помутнение сознания, сумеречное состояние, отупение, оцепенение, заторможенность и эмоциональный холод. Не уверен, что являюсь педологом. Но я видел столкновение мучительного, бурного роста ребенка (рост – это тяжелая работа) с гневом и безумием воспитателя. Мне, к сожалению, это знакомо – не только по книгам: я сам переживал и переживаю такое – редко, очень редко. Потому что избегаю, прячусь, когда ощущаю опасность: это хуже, чем хлопнуть дверью, хуже даже, чем украденные сто злотых. Об этом нужно помнить. В сравнении с таким поведением взрослого бледнеют любые детские провинности.