Вот уже двадцать лет лежит на моем столе черновик брошюры, озаглавленной «Онанизм у мальчиков». Тема ответственная, трудная, замаранная аурой сенсации, задушенная ханжеством. Отсюда мои сомнения и промедление; ожидание все новых поводов, которые накапливаются медленно, если не стремиться бездумно собирать первые попавшиеся наблюдения, чужую молву или (еще хуже) признания. Чем более настойчиво одни требуют ответа, тем упорнее молчат те, кто вправе и обязан его дать. Проблема не сдвинулась с места, а опасность нарастает.

Ребенок переживает эротическое возбуждение, но не вожделеет и не обладает сознательным сексуальным опытом. Так было, и так по-прежнему бывает, но не всегда. Ребенка могут насильно втянуть или хитростью приучить к сексуальным переживаниям; растление может дать плоды. Примеры довоенных Берлина и Парижа должны служить предостережением: там еще до войны ситуация была сложная, у нас вскоре может стать еще хуже. Вот почему я пишу, опираясь на небольшое количество случаев, когда я – в качестве эксперта – допрашивал детей – жертв развратных действий взрослых.

Место действия: Варшава – город, предместья, повят.

Порядок, в котором я хочу рассмотреть случаи: родители – дети – соблазнители.

Из двадцати с лишним случаев только в одном ребенок сам доверил матери тайну. Девочка получила от одноклассницы записку приблизительно такого содержания: «Я была у одного дяди, он делал со мной гадости, дал четыре злотых; хочешь, пойдем вместе?» Вернувшись домой, девочка отдала записку матери.

Во всех остальных случаях ребенок таился; мать узнавала о происходящем от третьих лиц.

В одном случае девочка доверила тайну взрослому. Случайно увидев на улице растлителя, сплюнула и сказала: «О, вон он, грязная свинья». Когда ее спросили, почему она так грубо выражается, честно рассказала, чтó мужчина хотел с ней сделать. Даже здесь, ни в чем не виноватая, девочка не осмелилась признаться – да что там, похвалиться перед родителями, – что одержала победу.

Глубоко укоренившееся убеждение, что «это» – мерзость, отвратительная и достойная презрения, сопровождается столь же крепкой уверенностью, что «об этом» с родителями говорить не следует. Причина, по которой ребенок не рассказывает, – не «стыдно», а «я боялась сказать». Дети боятся, когда родители бьют – и когда не бьют. «Потому что мамочка будет кричать». Гнев – серьезное наказание для чувствительного ребенка; родители об этом, похоже, не догадываются.

Бывает хуже: авторитет взрослого – достаточный аргумент, чтобы утаить факт содеянного; даже преступное действие, но совершенное вместе со взрослым, которого полагается уважать, утрачивает клеймо преступности. Хуже того: ребенок может счесть, что об этом вообще не стоит упоминать.

Если ребенок не кричит от страха, а лишь грозит пожаловаться родителям, то эту угрозу он, скорее всего, в исполнение не приведет. Оговорка: даже будь собранный материал значительно богаче, он позволил бы сделать выводы только относительно тех случаев, которые стали объектом судебного разбирательства. В этой краткой статье передо мной стоит задача – помимо определения направления дальнейших наблюдений – возбудить бдительность, встревожить. Я очень затруднялся с выбором заголовка.

Беспокоит тот факт, что мотивация к осуждению не слишком надежна: в четырех случаях явно просматривается желание отомстить – ссора, соседские разборки; кабы не это, мать бы в полицию не заявила. Итак, о преступлении становится известно случайно, принять меры от властей требуют по причинам второстепенным. Можно предположить, что лишь незначительная часть подобных дел попадает в суд.

В одном случае – обвинения если не ложного, то сильно преувеличенного: мать пожаловалась в погоне за сенсацией. В двух других можно усмотреть излишнюю тревожность. Одна мать предполагает насилие, которое якобы совершил в отношении шестилетней дочери подросток во время игры в снегу, причем вязаный комбинезон с нее снят не был. Еще одна видит доказательство вины в том, что жилец угощал четырехлетнего малыша конфетами и тот пришел «весь красный». Аллергия – но не свидетельствует ли реакция матери о том, что опыт подсказывает ей: зло существует и ребенок по отношению к нему беспомощен?

На мрачные размышления наводит тот факт, что лишь в одном случае я встретил здоровое побуждение честной женщины защитить: увидев, что чужой ребенок в опасности, она, рискуя собственным покоем, помогла ему и упорно добивалась того, чтобы о преступнике стало известно властям. Судебное разбирательство не слишком на руку пострадавшей стороне: дурная слава, боязнь мести, трата времени – и сомнительное моральное удовлетворение.

Поведение отца в тех случаях, о которых мне известно, выглядит весьма неприглядно. «Бабский треп, бабские дела», «Ничего с ней не случилось». Не раз выпивал вместе с обвиняемым – и вот уже отец защищает хорошего товарища. В одном случае мать пошла против воли мужа, грозившегося ее избить. «Это моя кровь!» – отстаивает мать свои права. Только раз я увидел тихие отцовские слезы: «Он ей ничего не сделал?» Показательно для характеристики пассивности в делах такого рода признание одного из свидетелей. Да, он видел, что в магазине появляются девочки, слышал за ширмой их смех и визг – приходили по одной и по две, продолжалось это несколько лет, но он наивно даже не подозревал, чем они там занимались: удовлетворился объяснением работодателя, что это, мол, дети двоюродного брата и друзей.

Только в трех случаях дети, которых домогались взрослые, принадлежали не к самым бедным слоям общества, из них два – попытка манипуляции. Подозреваю, что обвинение возникло вследствие неудачных переговоров, упоминался некий адвокат-посредник. Что дворовые дети находятся в большей опасности, представляется логичным, но так ли это на самом деле – установить трудно: если испытывающие «сексуальный голод» прислуга и воспитательницы (воспитатели) в качестве объекта своего сладострастия выбирают детей, то напрашивается предположение, что здесь имеет место конспирация еще бóльшая – перед родителями и уж тем более перед судом. На эту мысль меня натолкнули три известных мне случая – родителей может останавливать страх скомпрометировать ребенка. Впрочем, и собственная репутация оказывается под угрозой, если ненароком выяснится, что взрослые плохо смотрели за ребенком или допустили другие упущения: мало ли какой скелет из семейного шкафа вывалится…

Не тратя время на общие места – что отношения ребенка с родителями должны строиться на тепле и доверии и т. д., – перехожу ко второй части.

Как ведет себя ребенок? Испуганный, убежал; вырвался и убежал; грозил, что позовет на помощь, что скажет родителям; смирился; не понял, чтó происходит; согласился, потому что его чем-то приманили, подкупили.

К рассказам «старших» (десятилетних) девочек следует относиться очень осторожно. Вопрос обсуждался дома; мать расспрашивала, желая установить совиновность или оправдать ребенка; в полиции уже один раз допрашивали; прошло – порой – много времени (недели, месяцы), прежде чем состоялся разговор с экспертом в кабинете следователя в присутствии свидетелей. Условия, к откровенным признаниям совершенно не располагающие; впрочем, настаивать на том, чтобы все детали немедленно стали известны, – обязанность слишком тяжкая: ребенок имеет право утаить, что дал себя соблазнить при помощи награды или ее посула.

Здесь цели следствия в наибольшей степени расходятся с задачей эксперта; новый же уголовный кодекс сильно облегчает работу. Не в том дело, как именно было совершено преступление или его попытка, какие препятствия (например, сопротивление жертвы) помешали его совершить, не в том, сколько раз, как часто и чтó сулили в награду. Ребенок имеет право не знать, не помнить, быть во власти того, что внушили ему во время предыдущих разговоров, или собственных умозаключений, имеет право сознательно лгать. Если не больно, не настолько отвратительно, чтобы награда того не стоила, то ребенок мог позволить себя соблазнить или соблазнять из раза в раз, а обнаружив, что на нем лежит часть вины (точно?), – пытаться защитить свое достоинство явной ложью или сокрытием правды. Если даже мы услышим: «Я сама легла на кровать» – или: «Я знала, зачем он меня позвал», – этот ответ ничего не доказывает.

Главная задача эксперта, как мне кажется, – определить «степень информированности». Если я прав, что детям чужды сексуальные желания, тогда и сами действия, и их интерпретация, скорее всего, остаются ребенком не поняты. Речь идет не о том, велели ли жертве давать ложные показания и научили ли ее, как это делать; не был ли опыт, полученный с кем-то другим в другое время и в другом месте, использован для ложного обвинения; не имеем ли мы дело с ложными воспоминаниями либо фантазиями, возникшими вследствие чьих-то рассказов или предположений. Здесь каждый случай так или иначе сомнителен, разница – лишь в степени этих сомнений. Но разве не с такими же трудностями сталкивается следователь, допрашивающий взрослых?

Ребенок боится и не доверяет. Это его постоянная позиция. Он соглашается на действия взрослых или не соглашается, рассказывает родителям или скрывает – в любом случае решение определяется страхом и недоверием; дома находящийся в бесконечной зависимости от родителей, а в школе – от учителя, заброшенный и непонятый, заточенный в одинокий мир детских переживаний и устремлений, он вдруг оказывается лицом к лицу с мощной, таинственной и могущественной организацией – изумленный, дезориентированный, покорный и недоверчивый.

Ни в одном случае я не пришел к выводу, что ребенок испытывал гордость от той роли, которую ему довелось сыграть; а ведь дети были очень разными.

Наибольшая опасность, как мне кажется, заключается в том, что ребенок, зная только то, что это «мерзость» и «некрасиво» (и в носу ковырять тоже некрасиво, и в штанишки делать), недооценивая и легкомысленно относясь к этим вопросам, привыкнув скрывать шалости и обходить запреты, скучая и грезя о приключениях, мечтая о том, на что взрослые жалеют денег (сладости, развлечения, игрушки), – легко даст себя соблазнить и сохранит все в строгой тайне.

Здоровое мнение ровесников, которые высмеют, обзовут и будут докучать, – вот мощный тормоз. Я не записывал и точно не помню, но мне кажется, что дети начинали плакать тогда, когда речь заходила о том, что теперь их дразнят во дворе, в школе. К сожалению, я знаю, что «жених», «муж» – это в детском мире слова оскорбительные; детьми руководят злость, желание досадить. Проблема сложная, простого решения здесь нет.

На этом «незнании» ребенка играет – или вкрадывается в него – зрелая и сознательная злая воля. Взрослый берет ребенка на руки или носит на закорках, потом укладывает в укромном месте на травку; сажает на лошадку, предлагая покатать, садится сзади, разворачивает лицом к себе; заманивает в безлюдное место, сказав, что там якобы спрятана кукла; позволяет посмотреть, как делают мороженое, дает попробовать и дожидается удобного момента; обещает покатать на саночках; посылает за папиросами, сулит шоколадку; говорит, что подарит духи, – и даже дает понюхать надушенный платочек, говорит, что угостит, – и выполняет обещание; это сосед, товарищ отца…

Возраст обвиняемых – пятнадцать и шестьдесят лет – период пробуждения или затухания желаний и потенции, но также и возраст расцвета жизненных сил и возможностей удовлетворить свои потребности. Будь эксперт постоянным работником суда, а не гостем по праздникам, материала оказалось бы больше. Если существуют торговый суд, судьи по делам прессы или политическим делам, – хорошо было бы иметь специалиста, который, разбираясь в психике ребенка, понимая его положение в обществе, мог, обследуя взрослого соблазнителя, извлечь детали, при помощи которых удастся констатировать ложь взрослых или же, напротив, защитить невиновного.

Тот факт, что среди обвиняемых аж трое явно умственно отсталых, трое или патологически легкомысленных, или исключительно наглых и развращенных безнаказанностью, – в комментариях не нуждается.

Только в одном случае я обнаружил тщательную подготовку и тонкий расчет. Мужчина обещал девочкам санки, таким образом завлекал в квартиру, где в прихожей ждала злая собака. Одурманивал жертву теплой водкой и оставлял на короткое время в комнате наедине с конфетами или деньгами, лежавшими на столе; вернувшись в комнату, обнаруживал, что те исчезли; в итоге оказывалось несложно обездвижить или запугать ребенка. Не потому ли только раз ему не повезло – когда девочка оказалась дочерью ветерана, инвалида войны, и акушерки, то есть располагала хоть какими-то знаниями? Впрочем, и здесь лишь случайность помешала соблазнителю довести задуманное до конца.

В двух случаях – дочери акушерок. Стечение обстоятельств или тема для размышления?

К детям пристают – кто, сколько их? Это обсуждают втайне от опекунов; только самые бдительные матери предостерегают, чтобы ребенок не разговаривал с чужими на улице; но как будут развиваться события, если извращенец обнаружится в среде знакомых? Не может ли зараза перекинуться на весь этаж, двор, район? Становясь подростками, не сеют ли сексуально травмированные дети заразу среди младших? Школа, дневные лагеря, летние лагеря, группы продленного дня, контакты более или менее здоровых с зараженными – не превращает ли все это отдельные случаи в эндемию?

Что может сделать в этой области школа? Да хотя бы обращать внимание детей на то, что среди взрослых встречаются безумцы, выглядящие нормальными людьми: их следует избегать, потому что они опасны; что о каждом подозрительном разговоре нужно немедленно и откровенно рассказывать родителям. Я слышал, будто каждый маленький парижанин знает имя местного «сатира» и боится его, избегает, – необязательно точно понимая, в чем заключается ненормальность такого человека и исходящая от него угроза. У нас немало педагогических изданий; задача учителя – подтвердить или развеять опасения.

Наконец, два случая, когда объектом развратных действий оказывались мальчики. В одном – родители, зная о склонностях подмастерья, терпели последнего еще два года, а в полицию обратились лишь тогда, когда парень совершил кражу – и на этом фоне всплыли старые счеты. Напрашивается вопрос: действительно ли покушения на мальчиков у нас так редки – или же бдительности в этой области еще меньше, а легкомыслия – больше?

Судя по тому, что мне известно, я склоняюсь ко второй гипотезе.