Изложенные ниже мысли я почерпнул из фильма «Чемпион»[106].

В скобках скажу, что кино может сослужить неплохую службу. Фильм дает мне представление – пускай фрагментарное, но достоверное – об отношении к ребенку в той или иной стране: в семье, в школе, в исправительном и пенитенциарном заведении. Читая педагогическую литературу, посещая соответствующие учреждения, знакомясь с самыми лучшими из них, я могу сделать ошибочные выводы. Чрезмерный культ чужих образцов опасен тем, что заставляет пренебрегать собственными возможностями, расхолаживает, снимает ответственность. Выразительность кинообразов способствует восстановлению равновесия, трезвости взгляда: там тоже не все идеально, там тоже иногда не знают и заблуждаются, там тоже травмируют. Подобным же образом воздействуют роман или драматическое произведение, однако кино – быстрее и эффективнее, зачастую мимоходом, не скатываясь в тенденциозность. Я это очень ценю.

Итак, «Чемпион».

Боксер, пьяница, картежник, хулиган воспитывает сына, искренне и сердечно сочувствуя ему; взрослого и ребенка больше связывает, чем разделяет. Ни пафоса, ни морали, ни сокрытия пороков, вредных привычек, предрассудков; герой не позирует, не пытается быть идеалом.

Если нас удивляет и тревожит, что в условиях, совершенно не подходящих для воспитания ребенка – наперекор нашим представлениям, – нередки случаи, когда из таких детей вырастают исключительно чистые и цельные личности (и наоборот), то именно «Чемпион» отлично объясняет это парадоксальное явление.

Может, фальшь является тем гнилым ядом, который сильнее всего отравляет и более всего морально опустошает процесс воспитания? Может, стихийная безыскусность «непедагогичного» отношения к ребенку срабатывает здесь как противоядие и предохранитель?

Сынишка Чемпиона презирает изысканную среду и благополучие, бежит от матери, возвращается к отцу, цыганским условиям жизни: они обладают своей прелестью и привлекательностью.

Я спрашиваю себя: «Что бы случилось, если бы у Чемпиона насильно отобрали ребенка или за совершенное правонарушение поместили отца в исправительное заведение?» Сопоставив эту гипотетическую ситуацию с опытом, полученным в детских домах, продолжаю.

Пьяница для ребенка необязательно – личность отталкивающая и совершенно необязательно – источник страха. Папа пропьет заработанные деньги, но иной раз спьяну даст грошик, что-нибудь купит, разрешит, не рассердится. Не только розги оскорблений и проклятий – случаются и доходчивые слова, и «сердечные сентенции»: отец посоветует, пожалеет, научит, предупредит о жизненных трудностях и западнях.

– Запомни, сынок, не пей водки, – говорит пьяный родитель. – Такова уж моя собачья доля, – жалуется он, а может, даже проливает искренние слезы. – Вот тебе злотый, пользуйся жизнью, пацан, пока молодой. Отведи папу домой, сам я не справлюсь. – Отец становится ребенком, сам нуждается в опеке, не подавляет авторитетом.

Даже хулиган не только бьет, но и сам бывает побит; он возвращается в крови, синяках, возможно, покорный, виноватый. И – «проигравший», – вероятно, вызывает сочувствие.

Отец-разбойник уходит «на дело» – опасное, «мокрое». Словно рыбак – в бурное море, словно рыцарь – в странствие.

Мальчик лежит на кровати – может, считает, сколько будет хлеба, масла и колбасы, если отцу повезет, а может, молится, чтобы тот «не попался».

Мать, над которой измывается любовник, или проститутка, эксплуатируемая и преследуемая, – не презрение возбуждает, а приязнь. Отец крадет, ну так что ж? С голоду подыхать? У него нет работы, или его не научили работать – твердит он заученные оправдания.

Две позиции по отношению к нравственной или преступной жизни: бунт вперемежку с отчаянием; жалоба или угрозы обездоленных.

Виноват полицейский, который стал преследовать, человек, который отказался отдать деньги, тот, кто не позволил подраться или украсть.

– Я его кулаком, а он, сволочь, ножом. Из-за дурацких двух злотых скандал устроил, собака. Из-за старых штанов – три месяца тюрьмы. Есть и похуже меня, а не попадаются – может, именно потому.

Незабываемая сцена из бульварного французского романа. Сын взломщика упоминает дома то, о чем говорила учительница. Отец глядит подозрительно:

– Голову тебе там морочат, сынок. Испортят, не верь им. Помни, ты – сын взломщика.

Как же – забудешь, если во дворе ему об этом ежедневно напоминают вредный ровесник, соседка, дворник, – желая унизить, в дополнение к наказанию за мелкие прегрешения, которые другие совершают безнаказанно. Ты, сын вора! Воровское отродье! В воровской шайке тебе место!

– У тебя я, что ли, украл? – Это оправдание наивно лишь на первый взгляд.

Солидарная ответственность и солидарная защита.

– В тюрьме сгниешь, как твой отец.

Они словно желают этого, ждут не дождутся; ответы, реакция бывают разными. Может, не отец в тюрьме, а дядя, шурин, старший брат, дальний родственник; может, подстрелили во время погони: дурная слава – в газете писали – ловко скрылся, ускользнул от погони – бежал из тюрьмы – убил полицейскую ищейку. Герой. Семейная легенда. Аристократ преступного мира. Аморальный – а может, всего лишь легкомысленный? Преступник – а может, всего лишь слабак? Мы знаем этих людей по наклеенным на них ярлыкам, а ребенок – по тысяче пережитых вместе мгновений.

А условная нравственность добропорядочных граждан? Их неопрятная жизнь, скучные заботы и сомнительные действия? Достаточно ли в них силы, чтобы убедить и увлечь за собой? Не крадет, потому что жизнь не заставила; украл бы, да не сумел; хочет, но боится.

Отец – смелый и щедрый, а они – жадные трусы. Не подадут руку помощи, зато в гостях выпить и закусить краденым не гнушаются.

– Священнику платят, чтобы он учил, а человеку – чтобы грешил.

Безнравственный мир имеет свой кодекс и своих адвокатов.

– Я ради вас ворую, рискую, ради тебя, сынок, продаюсь. Тот честный, сволочь, а дети у него с голоду пухнут. Я украду, зато у моего ребенка кусок хлеба будет.

Можно продолжать до бесконечности; но и этого достаточно, чтобы понять, как много подлинного добра может внести в жизнь ребенка интернат: помочь ему довериться людям и поверить, что путь честного труда и отречения не только надежнее, но и нравственнее. Сколько терпения и такта требуется, чтобы не обидеть, не оттолкнуть в тот долгий период, когда ребенок сопоставляет и сравнивает, когда прежние, глубоко вросшие истины и навыки борются с едва зарождающимися.

Я бы с настороженностью воспринимал решительное осуждение воспитанником всей прежней жизни: былая роскошь – и тень, былое тепло – и холод. Забвение, полное печали понимание и прощение – да, но не презрение и отвращение.

Бывало, зная, кем был его отец, я спрашивал ребенка: «Отец с вами добрым был?» – «Добрым… Когда как… Не очень… Иногда добрым».

Что ответ искренний, доказывал комментарий: «Я защищал мамочку… Прятался под кровать от страха… Я укладывал папу рядом с мамой и сам ложился спать».

О воспитателях я слышал другое: «Зверь… Дикарь… Бешеный пес».

Интернат – это нередко враг, чужой, а отец – свой, родной, тут всегда есть место трещинке, через которую хоть по капле и редко, но просочится тоска, чувство одиночества: воспоминания о светлых мгновениях прошлого, тем более дорогих, что случалось они очень редко и очень давно.

Почему я затронул эту тему?

Я опасаюсь, что в интернатах недооценивается воздействие на воспитанников даже дальних родственников[107], даже в условиях строгой изоляции. Нужна ли она?

Даже лучший интернат только осторожно и постепенно, воздействуя при помощи реальных фактов, а не слов, может ослабить узы, связывающие прошлое с завтрашним днем. И только добром – никогда насилием.