Пока мы не приехали в Прушков, Дом стоял пустой, холодный и тихий. Холодный он был, потому что печи не топили. Было тихо: никто не бегал, никто не разговаривал, никто не смеялся. Холодные печи стояли без дела и скучали. Смотрят стены на пустые комнаты и тоскуют, потому что ничего не видят, ничего интересного не слышат. Тихо, никто сказок не рассказывает.
Когда днем, на солнце, снег на крыше подтаивал, казалось, что покинутый Дом плачет – плачет настоящими слезами.
– Почему в других домах так весело, почему там тепло, один я печален и одинок? – жаловался Наш Дом.
Сел воробей на трубу Нашего Дома, услышал его жалобы и говорит:
– Не огорчайся – те дома, где живут люди, тоже не всегда счастливы. И у тех домов бывают огорчения.
Но Наш Дом не поверил воробьишке и с завистью смотрел, как из других труб весело поднимается дым, словно пар изо рта ребенка. Смотрел Наш Домик, как в другие дома входят люди, слушал, как там по воскресеньям играет музыка.
И ждал: может, кто-нибудь над ним сжалится. И дождался.
Приехали машины, из машин вынесли кровати, матрасы, подушки, одеяла, ведра и много других вещей. Смотрит Наш Дом всеми своими окнами – и глазам не верит.
– Это правда ко мне, правда? – спрашивает он.
Да, правда, скоро и дети приедут.
Сел любопытный воробей на ворота – тоже наблюдает.
– Воробьишка, воробьишка, – говорит ему Дом, – а ко мне скоро дети приедут!
И на радостях так громко хлопнул дверью, что воробей испугался и улетел. Но через несколько дней снова навестил Наш Дом – воробьи ведь так и норовят всюду заглянуть, с каждым поговорить.
– Весело у вас теперь, верно? Тепло, печам есть чем заняться, люди входят и выходят, сказки рассказывают, газету читают. Ну что, счастлив ты? Никаких огорчений нет?
– Есть огорчения, но я не хочу жаловаться. Мне теперь хорошо. Нет, не стану жаловаться.
Воробей несколько раз подпрыгнул, вытер клювик о кирпич и сказал:
– Знаю-знаю. Одного ребенка обидели, другого утешили. Один что-то испачкал, другой вымыл. Я тоже не жалуюсь, потому что люблю этих детей. Хотя иногда они мне очень докучают.
И Дом Наш в ответ печально вздохнул.
Кто обижает Наш Дом?
А кто утешает?
Будет у Нашего Дома газета, в которую каждый сможет писать, что ему захочется. Когда газета будет готова, мы ее прочитаем. Сегодня мы читаем нашу газету впервые.
В газете будут разные новости – про то, что у нас происходит: кто приехал, кто уехал, кто здоров, кто болеет, кто помогает, кто мешает, хороши ли у нас дела, плохи ли. Если плохи, можно написать, чтó надо делать, чтобы стало лучше.
Если кто-то хочет что-то изменить, если ему чего-то не хватает, если он недоволен, – пускай непременно пишет в газету.
Бывает, что кто-то стесняется сказать, – а написать сумел бы.
Бывает, что кажется – человек весел, а у него всякие сложности, но никто об этом не знает.
Бывает, нужно что-то сделать, – а никто не замечает.
Бывает, кто-то знает, как навести порядок, – но не говорит, полагает, что не стоит вмешиваться.
А в газету любой охотно напишет… Кто хочет в газету написать, тому дадут бумагу, и пускай сразу же – ну, или чуть погодя – садится и пишет.
У нас довольно весело. Много смеха. Но случаются и огорчения. Один огорчается, потому что не знает, как дела у его родных, скучает по ним; другому кто-то плохое слово сказал, у третьего ночью «авария» произошла и ему неприятно, четвертый не любит шума, а тут гам и все толкаются, а он к такому не привык.
Каждый по вечерам о чем-то своем думает. А порой и плачет.
Есть у нас еще две проблемы. Первая – что мы не смогли купить уголь, а вторая – с картошкой.
Картошка дорогая, и запаса у нас никакого нет. Это очень плохо. А чтобы уголь привезти, нужны вагоны. Тем временем печи топятся, но мы не знаем, достанем ли уголь и дрова, когда сожжем те, что есть. Приходится очень экономить, чтобы потом не остаться с пустыми мешками и холодными печами.
Слушали сказку о сварливых супругах, которые все ссорились, потому что когда дед хотел так, то баба – непременно этак. Тогда появился дух и разрешил загадать три желания. Дед пожелал колбасы, а баба назло ему – чтобы эта колбаса у него к носу приросла. Дед тоже захотел отомстить и пожелал ей того же. В результате ничего у них не осталось, да еще все над ними посмеялись.
Так вот, послушав эту сказку, все стали говорить, чего бы они попросили.
Ясек К. высказал такие желания: первое – мешок денег, второе – карета, а третье – он хочет иметь автомобиль.
Янек хочет иметь деньги, автомобиль и землю.
Михась хочет ливерную колбасу, капусту с колбасой и сардельку.
Стах – целый мир, комнату с мебелью и красивую невесту.
Цесек хочет мешок денег, коня и корову.
Казик – зельц, колбасу и красивую комнату.
Кароль – чтобы черт к его носу прирос.
Андзя хочет два мешка денег.
Стася хочет десять мешков денег, дом в Варшаве и автомобиль.
Юзя не знает, чего хочет. Но хочет увидеть мамочку и иметь много денег.
Метек хочет еще супа, побольше и погуще.
Мирусь хочет кровяную колбасу, корову, коня, трамвай, автомобиль и санки.
Андзя хочет увидеть мамочку.
Юрек хочет железную дорогу. Он бы тогда ездил по собственной железной дороге.
Зося не знает, что сказать. Ей подсказывают. В конце концов она выбирает петушка на палочке и куклу.
Стася хочет быть королевой.
Еще Стася хочет, чтобы никто никого не прощал.
Бася хочет кататься на аэроплане.
Чесек хочет с аэроплана упасть.
Мирусь – позже – два раза просил записать, что он хочет иметь моторную лодку и корабль.
Кто еще не сказал, чего хочет, или решил изменить свое желание, – можно написать в следующий номер газеты.
В первом номере газеты мы писали о тех, кто приехал в Наш Дом, о самых младших его обитателях. Сегодня мы хотим написать о самом старшем из нас.
Кто у нас самый старший?
Самый старший – пан Юзеф, который качает воду из колодца, рубит дрова, привозит все, что нужно, из Варшавы.
Пану Юзефу шестьдесят три года.
Когда человеку десять лет, он уже многое видал, о многом думал и много знает. Видел и знает многих людей, знает много улиц, бывал во многих квартирах. Знает разных людей из своего дома и со двора, с улицы и из школы, из города и из деревни. Было бы интересно, если бы каждый записал в своем блокноте или в тетрадке, кого он знает, – всех мальчиков и девочек из школы, из лагеря, из приюта. Маленький Стась П. знает уже около сотни людей и мог бы много интересного о них рассказать. Он не только живых видел, но и тех, что умерли.
А если пан Юзеф живет уже шестьдесят три года, то он видел тысячи людей, помнит все, что было давно. Помнит восстание, помнит турецкую войну, помнит японскую войну – а чего сам не видел, о том слыхал, потому что ему другие рассказывали.
Во время восстания[69] пану Юзефу было восемь лет, он был маленьким мальчиком и жил в деревне Сенкоцин в гмине Фаленты. Давно это было, так что он многое уже позабыл, но помнит, как повстанцы ночью шли, как они пели, как приходили за водой или у печки погреться. Помнит, как в имении жила пани Серватович, она давала повстанцам хлеб, молоко и кофе. Помнит, как потом пришли русские солдаты и хотели купить свинью, но рассердились, что дорого, свинью забрали, а денег не заплатили.
Двенадцать лет было пану Юзефу, когда он стал служить у хозяина. Зимой ребенка качал, картошку чистил, а летом скот пас. Холод ли, дождь – все равно. Но иногда бывало весело, пан Юзеф помнит, как с мальчишками играл.
Когда он вырос и женился, то стал воспитывать уже собственных детей. У него четверо сыновей и одна дочь, шестеро внуков. Старшему внуку девятнадцать лет, его зовут Адам. Второму семнадцать, его зовут Стефан. Внучке Фельке восемь лет, другой, Марысе, – семь, третьей, Стасе, – шесть, а самому младшему внуку, Янеку, – четыре годика. Один из сыновей, пан Франтишек, до войны[70] уехал в Америку. Всю войну от него не было писем, и никто не знал, жив он или умер. Но теперь от этого сына пришло письмо, и пан Юзеф очень обрадовался.
Вот такая история самого старшего из нас. Если она вам понравилась, то мы и о других старших жителях Дома в газете напишем.
Пропали у Янека С. два носовых платка – пропали в раздевалке, из пальто. Янек привез из дома два платка, положил в пальто, оставил в раздевалке. Янек думал, что все дети порядочные, – и ошибся. Янек доверился и убедился, что доверять не стоит, не стоит верить. Жалко двух носовых платков, но платки ему можно другие дать. А кто вернет Янеку доверие к людям, кто сделает так, чтобы Янек снова поверил, что в Нашем Доме нет нечестных детей, нет непорядочных?
У Михася пропал хлеб из сумки, что лежала на окне. Мама привезла его Михасю в подарок и теперь узнает, что не ее Михась, а неизвестный воришка хлеб съел. Узнает мама Михася, что не хлеб сыну привезла, а огорчение, а Нашему Дому – грех. И станет ей грустно. Может, надо сказать, чтобы отцы и матери ничего не привозили из Варшавы, пока мы не усвоим, что чужое трогать нельзя?
Пропали у панны Марыси два карандаша, пропал карандаш у пани Марины. Кто взял? Может, кто-нибудь из маленьких несмышленышей? О нет, самый младший из мальчиков, Мирусь, попросил у пана доктора карандаш. Доктор забыл о карандаше и уехал в Варшаву, а когда в следующий раз приехал, этот самый маленький мальчик сразу ему напомнил: «Я у вас карандаш взял». И отдал.
Пропали два платка у Янека, пропал хлеб у Михася, пропали три карандаша. Кто взял?
Мы не знаем…
Пропали у Стаси две ленточки, и у Баси одна – правда, нашлась. Обнаружила ее Андзя – у одной из девочек. Каким образом Басина ленточка попала к той девочке, почему девочка сама ее не отдала? Что случилось?
Мы не знаем…
У Стася К. пропали портянки и мыло. У Олеся пропал большой платок. Чистое полотенце Чесека кто-то подменил грязным. У кого-то большой кусок мыла исчез – вместо него лежит теперь маленький.
Не каждый следит за своими вещами. Бывает, потеряет и сразу:
– Забрали!
Сам положит не туда или отдаст кому-нибудь, забудет и кричит:
– Украли!
Потому что не каждый готов признаться: «Я потерял».
Потому что удобнее сказать: «Украли».
Потому что легче кричать, что пропало, чем поискать и найти.
Потому что не каждый любит следить за порядком и помнить, где что лежит.
Скоро мы лучше друг с другом познакомимся и будем знать, кто сам теряет и кричит, что у него украли, а кто берет чужое.
В Нашем Доме можно что-то потерять, но оно должно сразу же найтись – и все должны помогать искать. Потеряться вещь может, а «пропадать» не должна.
Когда в Нашем Доме еще никто не жил, когда не было ни кроватей, ни столов, ни вешалок, ни щеток, ни мисок, разные люди помогали все это собрать.
Один сказал:
– Я знаю, где есть кровати. Сходите туда, они вам охотно дадут.
Другой:
– Я напишу письмо, чтобы вам недорого продали дрова.
Третий:
– Идите поскорее в такой-то дом – там можно получить для детей муку.
Четвертый:
– У меня есть знакомый там-то, позвоните, может, они дадут вам дров.
Каждый что-нибудь советовал, все охотно помогали. Иногда кто-нибудь отстаивал очередь за хлебом или картошкой для себя, а потом, даже не согревшись, снова шел стоять в очереди за чем-нибудь для Нашего Дома.
Вы этих людей не знаете, и они вас не знают. Живут они в Варшаве, и у них нет времени ездить в Прушков.
Но, встретив нас в городе, они сразу спрашивают: как там Наш Дом? Здоровы ли дети, ходят ли в школу, не берут ли чужое, не ломают, не портят?
Что им ответить?
Как у нас дела?
Одни дети здоровы, другие болеют. Иногда берут чужое. Иногда дерутся и ссорятся. Кто хочет, может прочитать газету и узнает обо всем точно.
Анелька пишет в нашу газету: «Мне тут хорошо, только жалко, что ко всем детям приезжают мамы, а ко мне – нет, а еще можно ли мне поехать на Пасху домой, я бы сама поехала, потому что мне очень грустно, потому что, сколько я тут, ко мне еще ни разу никто не приезжал».
Зося спрашивает с обидой: «Почему папа ко мне не приезжает, почему Вацек не возвращается?»
Яночка Добжиньская пишет: «Я очень рада, что мамочка приехала в воскресенье, – и пускай Марыська приедет в воскресенье, а то мне очень грустно».
Рысь пишет: «Я бы хотел, чтобы мама ко мне приехала…»
И в прежних письмах часто повторялось желание, чтобы кто-нибудь из Варшавы приехал…
Дембский просит, чтобы мама приехала. Бася просит, чтобы мама приехала.
Юзя написала: «Мне было весело, потому что мама приехала».
Яночка: «Мне было грустно, потому что никто не приехал».
Стефка: «Мне здесь хорошо, только скучаю по дому».
Зося: «Грустно, потому что я не видела брата, сестру, отца».
Даже Чесеку было поначалу грустно.
И Стефан пишет: «Я прошу, чтобы ко мне приехала мама, и чтобы привезла что-нибудь хорошее, и чтобы мама купила лошадку, и чтобы мама купила мне солдатиков».
Если кто-то берет листок бумаги, чтобы написать в газету, то пускай знает, что он будет писать сам, никто ему не станет диктовать слова, можно писать что захочешь. Письмо в газету – это не диктант, когда учительница говорит – и все пишут одно и то же. Тогда почему же в письмах повторяются одни и те же слова? Почему так часто звучит желание, чтобы кто-то приехал?
Желание, чтобы мама приехала, печаль, что не приехала, и радость, что была, навестила, – это фразы, которые диктуют детям их сердца, их привязанность, их любовь, их печаль и тоска.
Маленькие не понимают, кто постарше – те немного понимают, а кто еще взрослее – понимают совсем хорошо. Маленькому Стефанеку кажется, что ему нужны лошадка и солдатики. Но он обрадуется, если ему мама не лошадку привезет, а поцелуй и ласковый взгляд.
«Мне обидно», – пишут одни. «Мне грустно», – пишут другие. Но есть более точное слово для того, что вы чувствуете.
Тоска.
Тоска по маме, ее руке, ее глазам, ее голосу.
Тоска по маленькому братику или сестричке.
Тоска по комнате, по дому, по семье за столом, по вечернему разговору и утренней молитве, тоска даже по тем огорчениям, которые случались дома.
– Что они сейчас делают? Что там происходит? Разговаривают ли обо мне, думают ли?
А вдруг забыли?
Мама приехала, значит не забыла; мама приехала, значит помнит; мама приехала, значит любит. Мама приехала – и об этом в газете написано, и она радуется, что о ее ребенке написали что-то хорошее, что-то веселое, что он хорошо себя ведет, хорошо учится, что его все любят.
И мама возвращается в Варшаву повеселевшая.
Все спрашивают:
– Ну как, были вы в Прушкове?
– Была.
И мама рассказывает, чтó видела, что слышала, – и о вас говорят в Варшаве и радуются, хотя вы далеко.
Когда она снова приедет?
Сложно уехать, бросив хозяйство. Сложно, да еще за билет надо заплатить.
Если бы мамы тоже писали в газету, то наверняка в этих письмах были бы такие слова: «Мне грустно без моего шалопая… Плохо, что я была одна в праздники… Я скучаю, но что делать, нужно покориться судьбе… Мне грустно, что я не могу поехать в Прушков».
Если бы мамочки тоже писали письма в газету, может, одна бы написала так: «Я бы очень хотела поехать в Прушков, но как поедешь без ничего, так что уж лучше я не поеду, раз не на что купить гостинец».
Если бы мамочки писали в газету, может, пришло бы в редакцию такое письмо: «Я не смогла поехать в Прушков, поэтому мне было очень грустно, я даже расплакалась. Но потом стала молиться, чтобы мой сынок был здоровым, и веселым, и послушным и хорошо учился. И мне стало уже не так грустно».
Тоска – как тихий белый голубь. Тоска ваша на белых крыльях летит в родной дом и стучит в окно: «Откройте!» И встречается с белым голубем тоски ваших близких и ласково, нежно его целует.
Любите белого голубя вашей Тоски.
Когда дети живут с родителями, за ними лучше присматривают. Если мама дома, то она проследит за порядком, а если увидит, что сама не справляется, пожалуется отцу. Сколько раз матери приходится повторять: «Сделай это, не делай того».
– Не бегай по двору, учись, отнеси, дай, не водись с хулиганами, умойся, не шуми, не спеши, осторожно…
Иногда еще:
– Погоди, я тебе задам.
– Отцу скажу.
– Эй, не шали, а то получишь.
А порой мать теряет терпение:
– Беда с этим ребенком, что за сорванец!
И ребенок или боится наказания, или не хочет огорчать родителей, да и сам уже понимает, что нельзя делать все, что тебе заблагорассудится.
А когда детей шестьдесят человек, невозможно за всеми уследить, а порядок нужен. И люди ломают голову, как этого добиться. Давно уже ломают голову и придумывают разные способы.
Один говорит:
– Лучше всего лупить.
Другой:
– Вовсе нет, лучше объяснять.
Третий:
– Можно действовать добротой, но не каждый ребенок поймет.
Четвертый:
– Лучше всего не кормить тех, кто не слушается. Проголодается – мигом послушным станет.
Есть и такие, которые говорят, что вместо наказания лучше поощрять: кто аккуратно носит одежду, тому на праздник дать красивое платье, новую рубашку. Самому трудолюбивому – устроить какое-нибудь развлечение.
Наконец, люди придумали оценки. Кто прилежен и хорошо себя ведет, тот получает пятерку. Кто чуть похуже – четверку. Ни хорошо ни плохо – тройка. Плохо – двойка. Очень плохо – кол.
Но недостаточно сказать:
– Я – за то, чтобы лупить.
Или:
– Я – за то, чтобы поощрять.
Нужно объяснить почему.
Один говорит:
– Если мы будем наказывать, дети станут врать, скрытничать, никто не признается, никто правды не скажет. Будут обманывать и притворяться. Кто половчее, всегда выкрутится, а несправедливо накажут того, кто менее всех виноват.
Другой:
– Поэтому нужно как следует следить. Чтобы дети были постоянно под присмотром, не позволять им самим никуда ходить. Пускай все сидят в комнате или пускай все во дворе. Нужно постоянно присматривать и контролировать и ничего не разрешать делать самим.
Третий:
– Из хорошего ребенка сам собой вырастет хороший человек, а бездельник так бездельником и останется.
Так говорят взрослые. И каждый предлагает свое.
И мы тоже по-разному пробовали. Пока наконец одна попытка не оказалась лучше других.
Мы сказали так:
– Пускай дети сами всем управляют. Если они будут хорошо управлять, то им будет хорошо; если будут управлять плохо, то им будет плохо. Так что они научатся хорошо управлять и станут осторожнее, потому что захотят, чтобы было хорошо.
Мы сказали:
– Будет парламент. Дети сами выберут депутатов. Сами будут голосовать. Кто наберет четыре голоса, тот станет депутатом в парламенте. Парламент обсуждает каждый вопрос – и депутаты решают, как лучше поступить.
Мы рассуждали так: «Мы, взрослые, много знаем о детях, но можем и ошибаться. Но сам ребенок знает, хорошо ему или плохо».
Пускай в парламенте дети сами решают, как сделать, чтобы каждый мог спокойно высыпаться, спокойно молиться, спокойно есть, делать уроки, играть. Пускай парламент решает, как сделать, чтобы один не докучал другому, не мешал, не бил и не обманывал. Пускай парламент решает, что сделать, чтобы не было слез и жалоб, чтобы было весело.
В Варшаве в парламенте – он называется «сейм» – обсуждают, как сделать, чтобы во всей Польше был порядок, и в этом сейме двести депутатов. А в Нашем Доме депутатов будет двенадцать. В Варшаве сейм собирается каждый день, потому что дел очень много. И заседают депутаты по шесть-восемь часов. А нам достаточно одного часа, потому что дел у нас поменьше, Наш Дом ведь маленький.
Но наш парламент точно так же, как сейм, будет принимать разные законы.
Нам кажется, что так будет хорошо.
Но что делать, если кто-нибудь не захочет исполнять наши законы? Что делать, если он скажет:
– Мне плевать на парламент.
– Я так хочу – и всё тут.
– Ну и что ваш парламент мне сделает, если я не послушаюсь?
Парламент будет принимать законы, но кто-то должен следить за тем, чтобы эти законы исполнялись. Если пани Марина велит что-нибудь сделать или что-нибудь запрещает, то пани Марина сама и следит, а если парламент что-то решит – кто будет следить?
У нас выходит газета.
Газета объясняет, просит или сердится. И это помогает. Потому что неприятно, если про тебя в газете напишут плохо. Есть такие, кто даже плачет, если о них что-нибудь в газете напишут. Есть такие, которые не хотят, чтобы о них плохо писали.
Но может найтись и такой, которому все равно. «Пускай себе пишут, а я буду делать, что хочу. Хочу мешать, докучать, нарушать порядок – и никакого мне дела нет, чтó обо мне думают и говорят в Прушкове и в Варшаве». Газета объясняет, просит и сердится, но это не помогает. «Пускай себе жалуются, а я буду делать, что хочу». Ему прощают, а он вовсе не старается исправиться.
То же может происходить и с парламентом, если его законы кто-нибудь не захочет исполнять.
У взрослых за решениями сейма следит суд. Вот и мы попытаемся сделать так же.
Дети сами издают законы, так что и суд у них будет свой – чтобы следить за исполнением этих законов.
Судьей может быть каждый.
Раз в неделю выбирают пятерых судей, и те принимают решения по самым главным вопросам. Если кто-то очень докучает, нарушает порядок, мешает, дерется, ворует и не хочет делать то, что постановил парламент, – назначаем заседание суда, и дети сами решают, кто прав.
Судьи могут простить провинность или назначить наказание.
Судьи простят, если кто-то поступил плохо, потому что не знал или не понимал. Простят, если кто-то поступил плохо, но старается исправиться и жалеет о своем проступке. Если кто-то ударил, рассердившись или в шутку, или совершил плохой поступок, не подумав или по неосторожности.
Но не простят, если провинившийся не хочет ни слушать, ни прилагать усилия, ни исправляться. Тогда будет назначено наказание.
Какие будут наказания?
У взрослых наказания разные. Все они записаны в книгу, и книга эта называется «кодекс».
У нас тоже будет свой кодекс.
Во взрослом кодексе наказания записаны по порядку: одно наказание заключается в этом, другое – в том, и так далее. Наказание номер один, номер два, номер три… Эти номера в кодексе называются параграфами.
В нашем кодексе тоже будут параграфы.
Если судьи скажут, что кто-то поступил очень плохо и заслужил параграф 1000, – ему придется покинуть Наш Дом.
Над тем, кто получает параграф 900, может взять шефство послушный ребенок – и тогда он будет отвечать за поступки подопечного. Если никто не захочет взять шефство над виновным – ему придется покинуть Наш Дом.
В таких случаях говорят: его выгнали. Его не выгнали – он сам ушел, потому что не захотел подчиняться нашим законам. Может, он найдет себе другой дом, с другими законами, и там ему, возможно, будет лучше.
Получившего параграф 800 на неделю исключают, но он может продолжать жить и питаться вместе с нами – пускай, просто этот ребенок пока будет считаться не нашим, а чужим.
Получившему параграф 700 скажут, что он плохо поступил, и напишут об этом в письме маме или отцу, тете или другим родным.
Если кто получил параграф 600 – о таком пишут на доске объявлений, что он очень плохо поступил.
Если параграф 400 – только скажут, что он поступил очень плохо.
Параграф 300 – поступил плохо.
Параграф 200 – поступил неправильно.
Параграф 100 – самое маленькое наказание; суд только объясняет, в чем заключается проступок.
В варшавском Доме сирот суд действует уже два года, и за все время к параграфу 1000 прибегли только один раз, а к параграфу 600 – два. Потому что судьи – сами дети и они знают, как трудно избежать провинностей, знают, что каждый может исправиться, если захочет и постарается.
Наказания нашего товарищеского суда, параграфы нашего кодекса – не порка, не карцер, не лишение обеда или даже игры. Параграфы нашего кодекса – просто предостережения и напоминания.
Они говорят: «Ты поступил неправильно, плохо или очень плохо. Старайся, следи за собой!»
Разные бывают праздники: одни – у католиков, другие – у евреев, третьи – у мусульман, четвертые – у православных. Нужно было что-нибудь придумать, чтобы все люди во всем мире выбрали один день и сказали: «Пускай это будет праздник всех людей, которые работают: пускай они отдохнут, пускай отправятся на прогулку или экскурсию; пускай поют и веселятся». Нужно выбрать такой день, чтобы было тепло, чтобы было радостно. И рабочие выбрали день первого мая.
Конечно, первого мая может идти дождь, может быть холодно, тогда прогулка не состоится, но что поделаешь? Все-таки в мае уж точно теплее, чем зимой, потому что весна и можно выйти без пальто. И приятнее смотреть на деревья, потому что зимой на них не было листьев, а теперь все зеленое. Рабочие решили праздновать первого мая. Но всегда найдется тот, кто скажет: «А я не хочу, мне не нравится». Нет – и не надо. Кто не хочет, упрашивать не будем. Людей, которые трудятся, повсюду больше всего, так что, если они хотят, пускай празднуют первого мая. Они работали целый год, так что могут весной один день повеселиться.
Не все только веселятся. Рабочие идут на собрания, на митинги и обсуждают, как сделать, чтобы людям лучше жилось, чтобы они не болели, не голодали, чтобы читали хорошие книги. Кто умеет интересно говорить, встает так, чтобы его все видели, и говорит. Потом другие – и так далее. А потом все выходят со знаменами на улицу и поют. Рабочие выбрали красное знамя, потому что «на нем рабочая кровь», а кровь – красного цвета. Рабочие сказали: «Мы хотим, чтобы у нас было знамя, как в армии». Потому что рабочие – это тоже армия, только они никого не убивают, а строят дома, делают разные станки, автомобили, аэропланы, полотно и сукно, шьют одежду и обувь. Если рабочий-сапожник уколет палец шилом, идет кровь. Если рабочий-столяр поранится, идет кровь. Если кровельщик упадет с крыши или на фабрике кому-нибудь руку оторвет – тоже льется красная кровь. И когда раньше люди бунтовали, то солдаты стреляли в рабочих, – и проливалась кровь. Поэтому выбрали красное знамя и в песне поется, что оно красное, как кровь.
Рабочие поют, что рушится прежний порядок. Это нехороший порядок. Потому что люди постоянно ссорятся и дерутся, и едва ли не каждый лжет, обманывает, и никто не хочет жить честно сам по себе, не из страха.
Невелико искусство – слушаться и не обманывать, если запрещено и есть тот, кто следит. Новый порядок, о котором поют первого мая, – чтобы каждый сам знал, чтó нужно делать, а чего нельзя, и чтобы каждый сам за собой следил. Новый порядок должен быть такой, чтобы каждый сколько-то работал, чтобы не было лентяев и дармоедов.
Новый порядок – чтобы в школе было интересно и чтобы каждый, кто хочет учиться, мог туда ходить.
Новый порядок – чтобы тот, кто умнее, не смеялся, не обзывался и не обманывал тех, кто пока не так хорошо разбирается.
Новый порядок – чтобы мальчики не обижали девочек и чтобы девочки не плакали.
Новый порядок – чтобы везде было чисто и весело.
А тем временем один работает, а другой сам ничего не делает и остальным мешает. У того, кто ничего не делает, зачастую больше всего вещей и он веселее живет, чем тот, кто работает. И получается плохо, потому что прежний порядок – это беспорядок. Потому что и так бывает, что кто-то хочет, но не может найти работу. Ему говорят: «Ты слишком старый, слишком слабый, больной». Это несправедливо. Что ж, старым и больным с голоду помирать? Разве они виноваты? А если кто-то чего-то не умеет?
– Почему ты не умеешь?
– Меня не учили.
– Почему тебя не учили?
– Потому что у меня не было родителей.
Или:
– Потому что мои родители были бедными.
Так что ж, если бедный, его всю жизнь притеснять должны?
Поэтому рабочие поют первого мая о новом порядке. А потом каждый идет домой или в гости. И люди обсуждают всякие свои дела. И радуются, что так хорошо провели день рабочего праздника.
И радуются, что их дети будут жить лучше. Потому что детям сейчас тоже приходится несладко. Они еще маленькие и слабые, и если встретят плохого человека, то не умеют себя защитить. Может, и дети выберут себе день для праздника, чтобы отмечать его по всему земному шару, всем вместе – и в Азии, и в Африке тоже. И пускай те дети приедут к нашим, и они все вместе пойдут на демонстрацию и будут петь песни…
Я знал мальчика, который очень радовался, начиная новую тетрадь.
– О, теперь-то я буду стараться, – говорил этот мальчик.
И писал очень старательно на первой странице, иногда и на второй тоже. Когда у него что-то не получалось, он вырывал этот первый лист, потому что хотел, чтобы в новой тетради было чисто и красиво.
Но через неделю тетрадь уже не была новой, так что он черкал, переставал стараться, пачкал страницы.
Я знал девочку, которая очень радовалась, надевая новое платье.
– О, теперь-то я буду стараться, буду аккуратной, – говорила эта девочка.
И очень берегла платье, пока не появлялось первое пятно.
Но оно появлялось быстро, так что девочка быстро переставала беречь новое платье.
Я знал многих людей, которые очень радовались, когда наступал Новый год.
– Вот и Новый год. Я решил, что буду теперь трудолюбивым, умным, порядочным.
Но праздник Нового года – это всего лишь один день. А в году таких дней триста шестьдесят пять. В одном только январе – тридцать один день.
Люди говорят:
– Новый год. Нужно исправиться.
И если что-то не получилось, то уж и стараться нет смысла.
Снова нужно ждать, пока что-то новое придет.
Есть более осторожные, такие все откладывают на новую неделю.
– С понедельника буду хорошо учиться, буду стараться, с начала новой недели.
И это плохо.
Человек умный знает, что всегда что-то может не получиться. Хотелось хорошо, а вышло плохо – не так, как он планировал. И знает, что не стоит ждать чего-нибудь нового – новой тетради, нового платья, нового года, новой недели, – а надо сразу исправлять то, что можно исправить, а если чего-то исправить уже нельзя, то не отчаиваться, а быть осторожнее и усилия прилагать прямо сейчас, не откладывая и ничего не дожидаясь, – потому что зачем?
Кто думает, что я говорю неправду, пускай возьмет свои тетрадки и посмотрит, как он писал на первой и как писал на десятой странице, а если на десятой он писал так же аккуратно, как на первой, значит он не похож на тех, которые только «с Нового года» готовы стараться. Кто в старой тетради аккуратно пишет и бережет старое платье, у того сильная воля, тот будет мужественным и закаленным человеком.
Мужественный солдат любит свою саблю и свою винтовку именно потому, что они старые.
Добродетельная женщина особенно привязана к своему старому молитвеннику.
А я знал школьника, который три года подряд пользовался одним пером и говорил, что это самое лучшее перо на свете.
Когда пойдет снег и все засыплет, воробьям прибавится хлопот. Может, под снегом и есть еда, но где копать, чтобы до нее добраться? А у воробья, кроме клюва, ничего больше и нет. Так что я начал им сыпать крупу перед окном, но это оказалось неудобно. Тогда я попросил Шимека – он прибил досочку, и теперь я сыплю на досочку. Летом окна были открыты, воробьи залетали в комнату и садились на цветочный горшок. Если я не двигался, то они не боялись. Но однажды я неожиданно вошел – и воробьишка от страха не смог попасть в открытое окно и сильно ударился о стекло. Потом я уже никогда не входил не постучав.
Теперь я попросил стекольщика вырезать в оконном стекле отверстие – чтобы воробьи могли есть между рамами, там теплее. Наверное, так будет хорошо.
Есть один город, где голуби так привыкли к людям, что совсем не боятся. Даже если приезжают совсем чужие люди, из других стран, голуби не боятся, едят с руки и не улетают. Подивиться этому приезжают люди со всего мира. Раз есть в Италии такой город с голубями, значит можно сделать, чтобы в Варшаве было много воробьев. Только как добиться того, чтобы кошки их не ели? А то мальчики мне говорили, что видели, как кот съел воробья. Я даже хотел перестать сыпать воробьям крупу, потому что они перестают бояться, становятся неосторожны и кошке легко их поймать. Воробьи не такие умные, чтобы все на свете знать.
И еще меня беспокоит, что они ужасно дерутся. Не все, но многие. Самые спокойные, которые не любят драться, предпочитают остаться голодными – сидят на раме и ждут, пока драчуны улетят. Одного толстого воробья я уже узнаю: он всех гоняет. Сколько крупы ни насыплешь на доску, лучше сам есть не будет, только бы всех разогнать. Иногда воробьи отлетают в сторону и дерутся в воздухе. И каждый хочет оказаться сверху – наверное, чтобы клюнуть другого в голову. Я много раз видел, как дерутся петухи, а однажды видел, как петух дрался с индюком. Ужасная была драка. Петух был весь в крови и едва стоял на ногах. Он прятался под куст, куда индюк не мог залезть, потому что не помещался. Там петух немного переводил дух и снова выходил драться. И наконец победил – индюку пришлось уйти в другое место. Воробьи так ужасно не дерутся – крови я никогда не видел, даже не видел, чтобы они друг у друга перья вырывали. Хотя нет, в прошлом году прилетал ко мне один воробей с напрочь свернутым на бок хвостиком. По этому хвостику я его и узнавал. Он был очень беспокойный, может, поэтому ему в драке хвост и сломали. Вообще, у многих воробьев не хватает перьев в хвосте. Это хорошо видно, потому что когда они хотят напугать другого воробья, то распускают хвост. Я хотел их отучить драться и всегда топал или хлопал в ладоши, чтобы перестали. Но они не понимали – поэтому я оставил их в покое. Бывают еще смелые воробьи, которые не дерутся, но и не боятся. Если стукнуть о пол стулом, все улетят, а этот стоит, вытягивает шею и оглядывается, а потом начинает спокойно клевать.
Я уже две тетради заполнил записями об этих своих воробьях.