Как же нам быть? Вы не знаете, чтó у нас происходит, ни с кем не знакомы, не видали ни голубей, ни подсолнухов, ни ботинок Борща, ни панны Стефы[60], ни камня, который 6 апреля в восемь часов швырнул… не скажу кто и не скажу в кого.
Разве вам будет интересно, что Хеленка поругалась с Мышкой из-за тряпочки, если вы не знакомы ни со сварливой Мышкой, ни с темноволосой Хеленкой?
Вот я скажу, что Беньямин не повесил на место сапожную щетку, – а вам и невдомек, что щетку полагается вешать на место. Скажу, что Шмулек лучше всех рисует хвосты, – а вы, может, в хвостах не разбираетесь. Скажу, что во время завтрака Натя была мамой восьмерых сыночков и пяти дочек, – вы небось подумаете, что Натя кукол своих так называет.
Вы не знаете, что такое рапорты, как резать воск, почему прекратило свое существование Общество врагов бумажек и мусора. Зачем нужна армия, которой командует Либка? Что такое «дежурить по этажу», для чего требуется шланг и когда работает лавочка? Почему свои вещи – которые нашлись – Фелька не в состоянии держать в порядке? Не знаете, когда говорят «балда», а когда – «олух и балбес» и почему Пастелька получила по рукам, а Мимеле стояла в углу.
Вы не знакомы с маленькой Клёцкой, которая знает, чтó завтра будет на обед, не знакомы с Хасей, которая когда не спит, то как раз спит, а еще мечтает увидеть настоящего орла и живого осла. Не знакомы с Кусманчиком, который умеет ходить на руках и у которого отобрали новое одеяло, потому что он плохо застилал кровать. Не знакомы с Сыночком, о котором я ничего плохого сказать не могу, потому что он обидится; и с Малей не знакомы, которая бывает старше, а бывает младше, и волосы у нее не отстрижены, а просто она так спала. Не знакомы с Крышкой, которому в Америке вручат орден, и с Бзюком не знакомы, и с Пифкой, и с Фигой, которая хотела работать в лавочке, где сардельки продают, но ее не взяли, потому что маленькая. Не знакомы с Розочкой Крулицкой, которая не любит штопать чулки и разлила йод; и с Плачем, который подыскивал жену, но не сумел найти и который к ложке рыбьего жира получает четыре мятных леденца. А еще не знаете, что Петушка уже в Гродзиске[61] Петушком называли.
Как же нам друг друга понять, если дела обстоят таким образом?
И про наших голубей вы ничего не знаете! А их было пять – белые, с клювами. У каждого голубя свой собственный клюв. Трех украли – осталось два. Это был день большой печали – даже Войцех огорчился. И два голубя снесли два яичка. Голуби сидели на яйцах. После Андзи дежурным назначили Якуба. Мало кому разрешалось подниматься по приставной лестнице и смотреть на голубей. Потом что-то в голубятне народилось, но не голуби: Якуб не знал, чтó там такое в клетке, – может, совы, может, лягушки, но уж точно не голуби. Мы долго жили в неизвестности и тревоге. Оказались все-таки голуби, но некрасивые и глупые. Только позже они сделались настоящими – сперва сидели на жердочке, потом у дверцы, потом выбрались на крышу – теперь-то уже летают.
Или вот ботинки Борща.
Дорогие читатели! Знаю, что есть люди, которые многое умеют, многое прочитали и повидали, совершали далекие путешествия, посмотрели то и посетили это, однако кто драных ботинок Борща не видел, тому моей повести не понять. Так разодрать ботинки умеет только Борщ – один на всем белом свете! Жалко, что панна Стефа велела вынести их из музейного шкафа на помойку. (Панна Стефа часто делает мне назло.)
Моя повесть потому пока никак не называется, что я не знаю, стоит ли ее писать. Потому что глупо писать, если не уверен, что читатель тебя поймет. А как ему понять, если он не знаком с массой достойных внимания вещей и людей?
Ах да, вы даже не знаете, что мы живем в новом доме, о котором Жаба сказал, что он красивый. А маленький Жаба – родной брат Жабы, который в Михалёвке белку поймал.
Продолжение следует.
Я забыл сказать, что последнее лето дети провели в деревне Лапигрош – ждали, пока будет готов новый дом[62]. А человек, который наш дом строил, вовсе не торопился и не хотел рисовать чертеж. А пока нет чертежа, строить дом нельзя: развалится, а от этого детям огорчения и вред.
Так что дети сидели в деревне и все больше мерзли, дни делались все короче, а пан строитель все не торопился и говорил, что дом должен быть красивым. Напрасно я просил, чтобы он побыстрее его выстроил: пускай будет некрасивым или так себе, средненьким, все равно ведь дети что-нибудь да сломают, а если станут хорошо себя вести, так сами его и украсят. Но тот человек сказал, что сделает красивые потолки: уж по потолкам-то даже самые непослушные дети не ходят.
Маляр двери не красил – ждал, пока стекольщик вставит стекла; стекольщик стекла не вставлял – ждал, пока слесарь закончит работу; слесарь не заканчивал, потому что нужен был столяр – приладить. А столяр ждал каменщика, который продолжал возиться с красивым потолком.
Все ждали, а больше всего дети, которые бились об заклад – на булки и груши из соседского сада, – когда наконец дом будет готов и они вернутся в Варшаву. Днем мальчики дрались, девочки ссорились; ночью никто не спал, потому что все соседи уже разъехались, а в лесу полно людоедов и диких зверей. Так что мальчики играли в карты. Движок и Нерек по очереди лаяли, а девочки забирались в одну кровать по трое. Те, что посмелее, укрывались одеялами по уши, остальные – с головой.
Ах! Новый дом, там все будет так чудесно! Тепло – не от печек, а от железных труб; свет – не от керосиновых ламп, а от каких-то молний с проводами; крыша стеклянная, а может, пряничная, ну в крайнем случае шоколадная.
Дети будут ездить на лифте, у каждого будет свой собственный стул, ящик в комоде и телефон. В новом доме их ждут такие чудеса, которые даже Лёдзе не снились. Все будет можно, чего только душа ни пожелает. Потому что там вместе с детьми будут жить и пан доктор, и панна Стефа.
Наконец-то!
Последний ужин, последний раз Роза, кухарка, желает детям удачи, а они, чтобы не сглазить, посылают ее к черту, последний раз Движок облаивает воров и разбойников, последняя ночь и – отъезд в Варшаву.
Снег идет, в драных ботинках холодно. Вот и новый дом, о котором они мечтали, дом из сказки.
Во дворе нового дома – кирпичи, балки, бочки. Внутри – известь, доски, опилки. Стучат молотки и визжат пилы. Дети ужинают на цокольном этаже – при свечке, которую воткнули в кружку с песком, в незастекленные окна врывается ветер. Бротман уже получил подзатыльник за то, что вылил щи в раковину – и сливное отверстие забилось; Лейбусь получил по рукам за то, что открыл воду – и на полу теперь лужа. У мальчиков отобрали палки и жерди – отличные были палки, взятые из деревни на память. Не ходить, не откручивать, не прикасаться! Одно еще не приклеилось, другое не закрывается, третье не открывается.
И начался год – ужаснейший из ужаснейших, даже старожилы такого не могли припомнить.
Как мы прожили первый год в нашем новом доме – я расскажу в третьем предисловии, которое так же, как и второе, напишу сперва начерно, а потом перепишу начисто, чтобы ничего не пропустить.
Продолжение следует.
Если недавно пропал ключ от столярной мастерской и его только назавтра нашли дежурные мальчики младшего класса, – можете себе представить, сколько раз за день пропадали ключи год назад. Если и сейчас еще Монтляк может швырнуть деревянные сабо для купания и разбить окно, – надо ли рассказывать, чтó творилось год назад! Если и сегодня мальчики бросают под стол яблочные огрызки, а на клеенке оставляют картофельную кожуру, – что ж тогда в доме творилось? Если и сегодня Олек, вместо того чтобы от мастера идти прямо домой, продает на улице газеты, а за дверью стоят аж трое мальчиков, которых выставили из класса, – сами понимаете, дорогие читатели, сколько жалоб поступало на детей раньше – из швейной мастерской, из школы, из прачечной, с кухни, со двора и с улицы.
Вчера мальчики поругались с девочками из-за серого мыла.
– Дайте нам мыла.
– Не дадим.
– Это общее мыло.
– Мы вам завтра дадим, а сегодня – нет.
– Тогда мы будем не виноваты, если плохо вымоемся.
– У вас все равно всегда грязно.
– Ничего подобного, это у вас грязно, неряхи!
– Сами вы неряхи!
А год назад? О, год назад было гораздо хуже.
– Отдай, это наша щетка.
– Нет, наша.
– Врешь, вот видишь, здесь пятнышко – наша это!
– Врунишка! Вот видишь, здесь зарубка – наша!
В результате – возня и драка. Подзатыльники, тычки, вопли, слезы, крики о помощи.
– Панна Стефа, а мальчики то… Пан доктор, а девочки это…
А как тогда полы натирали неумело: один ляжет пузом на сукно, а двое тянут его за ноги… Двери Движок побелкой намазал – и вся краска слезла… Таз разбили, банку рыбьего жира разлили, телефон испортили, а еще вьюшку закрыли – и весь дом погрузился в тучи дыма и копоти.
– Никогда тут порядка не будет! – в отчаянии твердила Дора.
– Лучше уж умереть! – восклицала Маля.
И в самом деле, просто ужас творился.
О, насколько счастливее мы жили в деревне Лапигрош, отчего эти времена миновали столь безвозвратно?
Там не хочешь ничего делать – дашь другому булку или яйцо, и он всё за тебя сделает. Голод замучает – принесешь кухарке два ведра воды, она сунет тебе ломоть хлеба; поклянчишь еще – мал, мол! – добавит, ласково приговаривая: «На уж, подавись, обжора».
Стоило ли мечтать, спешить в Варшаву?..
Один дурацкий телефон на весь дом, причем в канцелярии; возьмешь трубку – заругают. Лифт вовсе не для людей, а для посуды из кухни; захочешь покататься – опять заругают. Электрические лампы, правда, красивые… и смешные, щелкнешь выключателем – сразу загораются; но попробуй пощелкай – за уши оттаскают.
– Лучше умереть! – восклицала огорченная Маля.
– Никогда тут порядка не будет!
Пропадали щетки, терялись ключи, путались тряпки.
Едва кто-нибудь приберется или что-то сделает, смотришь – уже разочаровался.
– Я плохо убрала, у меня не получается, не стану больше.
– Не нравится, как я шью, – ну и пожалуйста, не буду больше.
Одна вымыла дверь, другая тряпкой натерла до блеска ручки, а саму дверь испачкала. Третья стекло протерла – ручки заляпала. Снова ссора.
– Я не хочу быть дежурной по ручкам.
– Пускай теперь она моет, раз испачкала.
А когда Доре удалось все убрать самой, она закрыла дверь на ключ и никого не пускала: ни за какие коврижки – войдут и все испортят!
– Но ведь урок, что же ты их в класс не пускаешь?
– А мне какое дело?
– Детям надо учиться.
– В этом классе нельзя учиться, он чистый.
Иногда для одной работы требуются двое.
– Не хочу с ним дежурить, я на него сердита.
Стоит ли удивляться, что Дора печально качала головой, предрекая фиаско:
– Не будет в этом доме порядка.
А Маля, которая отличается тем, что всегда оказывается там, где больше шансов получить подзатыльник, ломала руки:
– О, лучше умереть, чем жить в таком доме!
Так прошел наш горестный первый год в новом доме, а что было дальше – я расскажу в четвертом предисловии.
Из трех первых предисловий легко догадаться, что в нашем Доме сирот происходит много интересного. А по письмам, которые я получил от читателей, видно, что им коротких записок совершенно недостаточно, что они хотели бы знать больше, а точнее – всё.
Яночка с ул. Гортензии просит поподробнее написать о ботинках Борща. Эля и Мирка желают познакомиться с сыночками Нати, а Мутек посылает поклоны Либке. Спрашивают про Хасю, спрашивают про щетку, которую не повесил на место Беньямин, спрашивают о Мышке – часто ли она ссорится с Клёцкой и большая ли та обжора.
Так что знайте: в нашем Доме каждую неделю выходит газета. Газету немного пишут дети, а немного – мы. В газете – новости за всю неделю обо всем, что случилось веселого, а часто и печального. Есть новости, которые интересны только нашим детям: один не получил носовой платок, потому что опоздал, когда их выдавали, у другого грязные уши, а третий плюнул на лестнице. Но есть и такие новости, которые наверняка заинтересуют читателей приложения «На солнце», – о них мы и будем писать.
Если же вам что-то непонятно – а так может случиться, – сделайте так, как поступили Мира, Эля, Мутек и Яночка: напишите письмо и задайте вопрос, и я время от времени, когда таких вопросов наберется побольше, буду отвечать.
Продолжение следует.
«ЕЖЕНЕДЕЛЬНИК ДОМА СИРОТ»
Варшава. Пятница, августа 8-го дня 1913 года
ЧИТАТЕЛЯМ
«Еженедельник Дома сирот» будет выходить каждую пятницу.
Каждый номер будет содержать новости за целую неделю.
Поэтому просим все интересное, что происходит, записывать на листочках и вечером отдавать в Редакцию.
Редакция «Еженедельника» состоит из: Редактора, Секретаря, Экспедитора.
Позже у нас также появятся постоянные сотрудники. А сейчас вы все нам, пожалуйста, помогайте.
С уважением,
Раньше, когда люди хотели знать, чтó происходит в городе, они собирались вместе и каждый рассказывал, чтó сам видел и чтó от других слышал. Это отнимало много времени, и часто о самом главном никто не знал, или кто-нибудь говорил неправду, и никто ничего не узнавал или узнавал не то, что надо.
Вот и у нас так, потому что не было газеты. Приходят дети из города, приезжает Эстерка, спрашивают: «Ну, что у вас новенького?» Все начинают говорить одновременно, галдят, а о самом главном сказать забудут. Когда будет газета, каждый прочитает – и сразу все узнает. Что газета у нас маленькая – это ничего; потом, может, мы будем ее печатать на пишущей машинке, а в будущем – даже в типографии.
Самое главное за прошлую неделю – то, что приходили новые дети. Пришло пятьдесят детей, которые хотят к нам, а мест всего несколько. Среди этих детей много тех, кто очень хочет учиться, а наши дети не все хотят чем-то заниматься. Выбрали тридцать детей, которых оценит Комиссия по опеке. Если сейчас для них не найдется места, то, может, примут зимой, потому что многих берут с испытательным сроком, – со временем будет ясно, не занимают ли эти дети зря места, которые лучше отдать более трудолюбивым.
Второе важное событие – покраска. Снова везде было грязно и неопрятно, но теперь мы закончили красить и будет чисто.
О прошлой неделе можно сказать, что это была неделя ожидания. Скоро начнется учебный год и заработают швейные мастерские, так что у многих детей расписание изменится.
Эти каникулы могли быть лучше, интереснее и приятнее. Но нужно помнить, что это были первые каникулы в новом доме, да еще постоянно шли дожди, было холодно, какие тут экскурсии? Если хочешь что-то как следует сделать, надо сначала все как следует обдумать. Так что уже теперь пора задуматься, чем мы будем заниматься зимой. Если у кого-нибудь есть хорошие идеи, пишите. Можно устроить театр, концерт, играть в живые картины, но кто всем этим займется? Об этом и должна писать наша газета, а когда появится план, можно провести собрание – и браться за дело.
Заказанные в столярной мастерской декорации для театра еще не готовы. Нет занавеса – работы предстоит много.
Дни уже не такие длинные, морковку выкопали, скоро начнется осень, потом зима.
Пусть эта зима будет лучше, чем прежние, пусть будет поменьше печалей и неприятностей, чем в прошлом году.
Увидим!
У нас отличная новость, хоть и небольшая, скромная. Но прекрасное необязательно должно быть большим. Бабочка – маленькая, и голубь – маленький, и жемчужинка – маленькая, а ведь все они прекрасны.
Так вот, прекрасная новость – то, что Исаак помогал на кухне, что он сам по собственному желанию пошел на кухню, снял блузу и взялся за дело. Не в том суть, сколько он сделал – много или мало, – а в том, что хотел помочь.
Помните трех мальчиков, которые пешком пошли в Лапигрош? В обвинении говорилось, что хотя мальчики плохо поступили, потому что за город одним уходить опасно и на ужин они опоздали, – но хорошо, что они захотели увидеть домик, в котором жили раньше, лесок, в котором играли, поле, на которое смотрели. И несколько девочек пошли однажды на Францисканскую улицу посмотреть, где дети раньше жили[63].
Значит, дети умеют любить, значит, в душе их есть тоска по тому, что было и не вернется.
Мы знали, что через десять лет – или через двадцать – дети будут вспоминать себя и свои дежурства, и школу, и лотерею, и рыбий жир, и всё остальное. Но нам было грустно, что только через десять лет – или через двадцать.
Исаак убедил нас, что это случится раньше. Ведь почему Исаак, придя в гости, отправился не в комнату отдыха, не прыгать через веревочку, а сразу пошел на кухню и взялся за дело?
Потому же, почему мальчики пошли в Лапигрош. Спустя год ему захотелось вспомнить, как он дежурил в кухне, когда был маленьким мальчиком.
Вы, возможно, скажете, что Исаак и сейчас еще маленький. Да, но год – это большой кусок времени, и полгода настоящей работы – это тоже много. Исаак теперь решает проблемы взрослого человека. Он должен сам следить, чтобы не совершать плохих поступков, чтобы одежда была опрятной и башмаки целыми, должен сам помнить, когда надо лечь, чтобы утром не проспать.
И может, иногда ему бывает грустно, что он один и никто о нем не позаботится и не потребует: «Иди спать, а то завтра не встанешь».
Исаак, может, сам точно не знает, почему пошел на кухню помогать. Пошел, потому что его туда позвал громкий голос – голос тоски, голос любви к дому, в котором он жил так недолго, причем в худший год – год беспорядка, хаоса. Благое чувство привязанности зазвучало в нем не потому, что все было хорошо – бывало хорошо, а бывало и плохо, – но потому, что он был здесь не чужим, он был своим!
На нашем доме нет никакой вывески – и на воротах нет. Наверное, скоро уже можно будет написать: «Дом детей».
Рахеля и Мария покинули наш Дом.
Войцех вынес две железные кровати, девочкам выдали корзинки с «приданым». Дети что-то говорили, старшие выбежали попрощаться.
Прощание… У взрослого человека их за плечами немало. Он прощался с товарищами, которые уезжали далеко и навсегда, прощался с местом, где работал, прощался с коллегами. Столько раз он смотрел на то, что больше не произойдет, не вернется, чего больше не будет. Со столькими мыслями прощался, – мыслями, которые он любил как своих детей. И говорил этим мыслям: «Мысли мои, хорошие, родные, прощайте».
Прощаясь с каждым уходящим ребенком, мы прощаемся с одной такой мыслью – и нам делается грустно.
Еще более грустно, если ребенок уходит от нас без сожаления – равнодушный, может, даже сердитый, – потому что в этом случае мы знаем: он уходит навсегда, чтобы никогда уже не вернуться.
Оставили ли Мария и Рахеля здесь хотя бы одну добрую мысль, которую захотят потом навестить, или же наш Дом был для них только крышей, защищающей от дождя и холода?
Многие дети помнят стоявший в нашем дворе деревянный домик Войцеха – с кривой трубой. Домик – очень маленький и очень старый – прятался под огромной лещиной.
Его нет и уже никогда не будет. Маленький деревянный домик разобрали и вывезли, и никто не знает, где теперь доски, из которых он был сложен.
Войцеха спрашивали:
– Войцех, ты не боишься, что кривая труба обрушится, проломит крышу – и тогда всех вас засыплет?
– Не обрушится, – отвечал Войцех, – она уже давно такая.
А каменщик, который слышал этот разговор, сказал:
– Ее лещина защищает от ветра, потому и стоит.
Лещина следила за тем, чтобы старую трубу ветер не сломал.
Кривая труба смотрела, как растет большой дом, в котором вы теперь живете, – и печалилась, потому что знала: когда новый дом вырастет, ей придется умереть.
Так и случилось. Закончили строительство нового дома и начали разбирать маленький – выдирать железным ломом доски. И каждая доска, прежде чем упасть, стонала и плакала. Потом сорвали с крыши листы жести, потом сломали старую кривую трубу.
Помню, как труба дрогнула, склонила голову и что-то сказала лещине.
Может, прощалась, может, благодарила, что дерево защищало ее от ветра.
Долго лежали во дворе кирпичи от кривой трубы – под дождем, под снегом. Наконец вывезли щебень – и старые кирпичи выбросили…
Когда во дворе будет тихо, расспросите лещину о маленьком домике и кривой трубе. Дерево обрадуется, что вы помните о его умершем друге.
Вскоре придут дети, которые никогда не видели маленького домика Войцеха с кривой трубой.
Помните ли вы, как дома первый раз заговорили о том, чтобы отдать вас в «Помощь сиротам»? Помните, как взрослые писали ходатайство, а потом водили вас в канцелярию, к одному доктору, к другому?
Помните, как говорили, что пока нет мест, но, может, будут позже, как велели прийти через неделю, потом еще через неделю, через два дня… завтра?
Помните, как наконец сказали, что вас записали, уже точно приняли, можно приводить?
Помните, как вас первый раз искупали, как забрали ваши ботинки, и шапку, и пальто тоже, и рубашку – и выдали другие? Помните первый обед, первую ночь в новой постели?
Помните, как рядом с вами не было никого из близких и как было печально и одиноко?
И столько детей смотрели на вас и расспрашивали обо всем, а вам было так грустно… Помните, как кто-то из детей вас ударил, или пихнул, или испугал, или отобрал что-то – и вам пришлось смириться?
Мне один мальчик говорил, что когда он был новеньким, то другой мальчик не давал ему по ночам спать и велел рассказывать сказки. Все время будил, а потом у него голова болела.
Теперь сорок детей думают о том же, о чем вы думали тогда. И сорок детей слышат: через неделю, через три дня, завтра… Из этих сорока только десять придут сюда, к вам. И им будет так же грустно, как было грустно вам, и они точно так же не будут знать, чтó можно делать, а чего нельзя.
Пускай добрые дети позаботятся о новых товарищах.
Дети любят навещать родных. Но все ли? Может, к родным любят ходить только те дети, которых там покормят и дадут пару грошей на конфеты? Мы знаем, что один мальчик не хотел ходить к дедушке, потому что дедушка не давал ему денег на трамвай.
Но мы также знаем, что есть дети, которые ходят в больницу на Покорной улице навещать своих маленьких братьев и сестер, и там им ничего не дают, – наоборот, они за собственные деньги покупают для младших конфеты и фрукты.
И мы знаем, что один ребенок взял цветочный горшок и отнес бабушке, чтобы показать цветок, за которым ухаживал. И знаем детей, которые стараются быть очень послушными, потому что знают, что если они будут хорошо себя вести, то в наш Дом – через год или через два, – возможно, примут их брата или сестру.
Может, есть такие дети, которые отдают родным деньги, полученные за дежурства, – просто мы об этом не знаем.
Так что есть хорошие дети, которые любят своих родных, ничего от них не ждут, а наоборот – стараются сами что-то им дать и чем-то помочь.
Но есть такие дети, которые не помнят о том, что у нас их обеспечивают всем необходимым, и хотят еще больше.
Если мать хочет отдать нам своих детей, то мы предпочитаем взять старшего. Почему? Вот как мы рассуждаем. Старшему десять лет, через три года он сможет начать зарабатывать[64], и если отдаст пару рублей матери, то ей будет легче. А если мы возьмем маленького, семилетнего, то через три года он будет еще несмышленышем, а через шесть – успеет отвыкнуть от семьи и потому заработанное оставит себе.
Почему мы писали о том, что бабушка Гельберга была больна? Потому что хотим, чтобы наши дети знали о проблемах в семьях своих товарищей и старались им помочь.
Может, нужно маленького братика отдать в приют, а у мамы нет времени его записать, или она болеет. Пускай вместо матери пойдет наш ребенок.
Может, маме нужно одолжить несколько рублей для торговли – пускай наш ребенок постарается раздобыть деньги для мамы в кассе взаимопомощи[65].
Когда-то дети чаще всего просили, чтобы их отпустили на свадьбу сестры или тети или на похороны. Свадьба – это развлечение; пойдя на похороны тети или дяди, никому не поможешь. А нужно, чтобы дети научились заботиться о своих братьях и сестрах.
Мы просим детей писать о родных в газету.
К сожалению, нам больше приходится думать и писать о том, чтó в нашем Доме случается печального. Хорошее не нуждается в изменениях, так что о радостных делах мы думаем только тогда, когда есть время, да и то недолго. Если же случается что-то плохое, то его непременно нужно исправить, а если исправить сложно, приходится долго думать и много об этом писать.
И вы поступаете так же. Если у всех есть шапки, то никто о шапках не говорит, но, когда пропала шапка у Альтшилера, о ней было много разговоров. Никто не говорил:
– Как хорошо, что у тех детей есть шапки.
Зато говорили:
– Как плохо, что у Альтшилера нет шапки.
В комнате отдыха много печей, но только из одной печки подтекало. И все говорили не о хороших печках, а только об этой одной, которая испортилась.
Нам бы хотелось побольше писать в «Еженедельнике» о веселых и хороших новостях, но места не хватает, потому что его занимают новости печальные и плохие.
Все это мы написали для того, чтобы наши читатели не думали, будто у нас ничего хорошего не происходит…
Так чтó же случилось печального? Может, вы очень удивитесь, если я вам скажу, что наша печальная новость – это болезнь Сейвача-большого. У Сейвача слабая грудь, у него больные легкие. Когда у Лёли температура, или у Герцмана чирей на ноге, или кто-то очень сильно кашляет, как Борщ однажды ночью, – это мелочи. У Гольдштейна была сломана нога, и все равно это была мелочь. Болезнь продолжается неделю или даже месяц – и ребенок снова здоров. Болезнь Бротмана опасная, заразная, и лечение стоит двадцать рублей, но Бротман выздоровеет. С Сейвачем – совершенно другая история. Если его здоровье быстро не улучшится, он не сможет быть портным – и целый год пропадет. Если его как следует не вылечить, он может еще сильнее заболеть, когда вырастет.
Сейвач – маленький и глупый и не понимает всего этого, хуже того – не хочет слушаться. Рыбий жир он не пил, потому что невкусно, это же не пиво или водка, не стакан содовой или лимонада, купленный на улице. Если обед ему не нравился, он не ел. Ведь и Плач болеет, но все же меньше чем за год прибавил восемь фунтов, а Сейвач – только фунт.
Весы уже давно говорили: «Сейвач глупо себя ведет».
Но Сейвач думал, что он умнее весов.
Весы начали кричать: «Плохо дело с Сейвачем!»
Начали Сейвачу давать яйца. Непросто решиться одному ребенку – причем такому капризуле – давать другую еду, чем всем остальным, ведь дети могут подумать, что он особенный. Но ничего не поделаешь… У Сейвача заболела шея – распухли железки. Может, теперь он поправится – будет больше есть и рано ложиться. Но он и сейчас не слушается, не хочет лежать в постели и, говорят, по-прежнему капризничает.
А ни у кого нет времени, чтобы о нем заботиться, если он сам о себе не заботится, и поэтому мы не знаем, как с ним быть. У портного, пана Булавки, его на две недели или на месяц заменит Бидерман, но что делать, когда этот месяц закончится? Такая болезнь продолжается не неделю и не месяц, она может длиться и пять лет, и все десять.
Он жил в маленьком городе. Отец работал, мать занималась хозяйством, и все было хорошо, только с детьми беда. Родился первый ребенок, исполнилось ему пять лет – и умер от кори. Родился второй, рос умным, веселым, исполнилось ему полтора года – простудился и умер. Третий прожил всего месяц.
Родители плакали. Но четвертый и пятый – живые, здоровые мальчики – росли хорошо. Отец работал, мать работала. А потом родился еще мальчик – здоровый.
Но вот у отца заболело ухо. Болело, и в голове шумело, температура поднялась. Один доктор лечил, другой – то отцу лучше становилось, то опять хуже.
Еще один ребенок родился, но родители ему уже не радовались, потому что отец не мог работать.
Он ездил в Варшаву, к докторам, это стоило дорого, родители начали продавать то, что у них было: комод, подсвечники, шкаф.
Отец умер. Дедушка бедный – вдову с четырьмя детьми содержать не может.
И приехала мать Моше в Варшаву, в прислуги наниматься.
Кто возьмет прислугу с четырьмя детьми? Подержат ее месяц-два и говорят:
– Ступай себе с богом.
Старший мальчик – у медянщика, двое маленьких с матерью живут у родственников, те тоже их держать больше не хотят, потому что самим места мало. А Моше – у нас. Тихий, послушный и хорошо – очень хорошо – учится, всего две недели прошло, а он уже целые слова умеет писать. Но по ночам у Моше случаются приступы. Он тяжело дышит, руки трясутся, сердце давит. Это плохо!
Мы будем его лечить, может, он выздоровеет, может, не будет так мучиться: мы даем ему рыбий жир и еще одно лекарство.
Это хорошо, что дети его не бьют и не обижают, потому что его нельзя ни бить, ни толкать; может, он вылечится и останется у нас.
Сара и Рахеля покинули наш Дом, они уже большие – им по четырнадцать лет. Сара приходит к нам, шьет в мастерской, Рахеля работает на складе.
Живут они вместе. У них тесная комнатка – не такая большая, как наш Дом – с центральным отоплением и электрическим освещением. Но зато собственная.
И они сами все там устраивают. Сначала раздобыли стол и стул, потом лампу. Потом и занавеска на окне появилась; немного рваная, но Сара ведь умеет держать иголку в руках.
Теперь они мечтают о коврике и очень хотят иметь щетку, потому что метлой неудобно подметать. Со временем, может, и цветок в горшке появится.
Скоро планируется торжественное новоселье, мы напишем об этом в газете.
Целую неделю мы не заводили часы в спальнях. Часы стояли, показывали одно и то же время. Мы думали, что дети будут спрашивать, почему часы не заводят. И хотели ответить: «Зачем вам часы, если вы все равно к ним не прислушиваетесь?»
Часы говорят: «Вставайте!»
А вы лежите.
Часы говорят: «Перевязка».
А вы опаздываете.
Часы говорят: «Заканчиваем умываться».
А вы все сидите в ванной.
Часы говорят: «Спать!»
А в спальне шум.
Так зачем же заводить часы?
Но дети не спрашивали и не просили завести часы.
Когда дети поумнеют, тогда каждый ребенок, отправляясь в город, чтобы что-нибудь отнести, принести или купить, будет получать часы – так же как сейчас получает пальто и шапку.
Часы так же важны для человека, как весы и термометр. Человек, который не прислушивается к часам, не может как следует работать.
Панна Берта выгнала Беньямина из школы, панна Роза выгнала Беньямина с урока. Два дня он стоял под стремянкой[66] и смотрел, как все ходят учиться, работают, а потом играют и отдыхают.
Наконец 27 января написал такое письмо:
Я хочу исправиться. Я больше не буду драться на уроках. Я буду послушным и не буду обижаться. Я буду делать то, что учительница велит. Вы меня простите? Пустите в класс?
И еще:
А если я буду и теперь непослушным, то сам захочу, чтобы меня наказали, посадили в чулан на 3 дня. До свидания.
Это письмо Беньямин писал целый час. Видимо, Беньямин хочет себе помочь. И вы ему помогите. Пускай кто-нибудь из старших детей возьмет над ним шефство.
Помогите Беньямину, который хочет исправиться.
Когда во вторник дети из старшего класса пошли в иллюзион, младшие очень обиделись и жаловались, что это несправедливо, что их класс притесняют, и вообще «непорядок». Никто не спросил, почему так случилось, все только обижались, что несправедливо. Одна Регинка Мор задала очень умный вопрос:
«30 декабря 1913 г. Почему я не пошла в иллюзион? Я очень хочу это знать. Регина Мор».
Итак, отвечаем Регинке Мор.
Есть работа, которую могут выполнять старшие дети и которую нельзя поручить младшим. Старшие дети могут носить уголь, ведра с водой, могут носить бельевую корзинку, натирать полы. А маленькие всего этого делать не могут. Если бы кто-нибудь велел маленькому ребенку так тяжело работать, это было бы несправедливо и «непорядок».
Взрослые одеваются иначе, чем дети. Как выглядела бы Регинка Мор, одень мы ее в длинное, до пола, платье? Все бы над ней смеялись. Есть книжки, которые читают маленькие дети, есть другие – для детей постарше, а еще есть те, которые читают только взрослые. Взрослый, прочитав, скажет: «Ах, какая прекрасная книга!» А если эту книгу дать ребенку, он наверняка воскликнет: «Да ну, плохая – картинок нет!» Есть игры и развлечения для взрослых, а есть – для детей. Во вторник в иллюзионе был фильм для взрослых. Разве можно было взять туда маленьких детей? Пошли старшие. Но что оказалось? Оказалось, что и для старших детей фильм слишком сложный. Маленькие вообще не захотели бы смотреть, заскучали бы. Разве это хорошая идея – вести детей так далеко, если мы сразу знали, что для них фильм не будет интересным и они станут скучать?
Пускай теперь Регинка Мор скажет, хорошо ли, что дети из младшего класса не пошли во вторник в иллюзион.
Мы ждали, когда это случится. И вот – произошло.
Дети приносят родным подарки из Дома сирот.
Что это за подарки? Может, иголка, карандаш или кусочек мыла?
Нет! Совсем другие вещи.
Одна девочка рассказала братику сказку, которую слышала у нас, другой ребенок спел песенку, которую выучил здесь, третий сам убрал комнату и вымыл тарелки, потому что в Доме сирот научился хорошо это делать, четвертый пересказал то, что прочитал в газете.
Эти сказочка, песенка, порядок, которые дети несут своим родным, – прекрасные подарки.
Позже, когда мы будем уметь больше, подарки из Дома сирот родным будут еще прекраснее.
Мы послали родным Нати такое письмо:
Мы хотим вам сказать, что очень Натю любим, потому что она послушная, хорошо учится и не делает ничего плохого. Натя очень милая и добрая.
Таких писем нам бы хотелось писать много, все больше и больше.
Мы хотим, чтобы дети помнили о своих родителях. Хотим, чтобы бабушки, тети и мамочки – если у кого-то из вас есть мама – также о вас помнили.
Пускай они радуются, что их ребенок или внучек хорошо учится и хорошо себя ведет. Пускай знают, если он сделает что-то дурное. Пускай не говорят: «Мы о них ничего не знаем, потому что они теперь больше не наши».
У нас состоялся спектакль. Девочки из пансиона пани К.[67] сыграли для наших детей комедию.
Не мы их благодарим.
Их отблагодарили единодушный смех наших детей, их радость, их веселые взгляды, их громкие аплодисменты.
Первым знакомством с пансионом пани К. мы обязаны тем четырем девочкам, которые летом так живо, горячо и добросовестно помогали нам в работе. Теперь мы познакомились с другими девочками и с пансионом нас связывает этот приятный вечер – связывает приятными воспоминаниями и сердечной благодарностью.
Знайте, что минуты веселья пережили не только мы, не только эти триста детей, которые побывали на спектакле. Дети навещают своих родных и рассказывают им о том, чтó видели и слышали. Рассказывают во дворе. Рассказывают в школе и в других приютах – и в мастерских тоже, повсюду. Если собрать всех, кто радовался, когда смотрел комедию, и будет радоваться, слушая рассказы о ней, – получатся тысячи людей.
Подарить человеку хотя бы несколько минут счастья – это очень много.
Когда мы снова увидимся?
Они сами догадались, что понадобится их помощь, чтобы устроить представление. И пришли.
Когда расставляли скамейки, передвигали столы, убирали комнату отдыха, мы видели Иду, Исаака, Сару и Эстерку – всех тех, кто уже покинул наш Дом. Мы их не просили – то ли забыли, то ли не успели. Они сами догадались и по собственной воле протянули нам руку помощи. Иначе и быть не могло.
Покидая наш Дом, переселяясь в город, они остаются нашими, остаются с нами, просто место в своем доме уступают тем, кто младше и беспомощнее их.
Уже ничего не беря от нас, они хотят что-то отдать своим младшим братьям и сестрам и на вопрос: «Где вы?» готовы ответить: «Мы здесь, чтобы вместе с вами веселиться, чтобы когда надо – трудиться, а если так случится – то и печалиться».
Все ближе тот день, когда мы сможем сказать: «Каждый месяц у нас устраивается что-нибудь интересное».
И даже: «Мы каждую неделю устраиваем что-нибудь интересное».
Что именно интересное – посмотрим. Кто-то споет песню, кто-то прочитает стихотворение, Движок пошутит, а Галантерейщик сыграет, потом танцы – вот и готова программа.
У нас пока нет пианино и волшебного фонаря – но когда-нибудь будут.
Это время все ближе.
Некоторые дети спрашивают: «Можно ли пригласить брата, сестру, тетю?» – «Хорошо, приглашайте».
Но были и такие дети, которые привели своих родных, никого не спросив.
Получилось очень некрасиво. Потому что для всех гостей, о которых мы знали, что они придут, были приготовлены кулечки со сладостями. А так – пришли еще дети, которых мы не ждали, – и взяли кулечки. В результате многим зрителям сладостей не досталось. В следующий раз придется, наверное, пускать по билетам. А не хотелось бы.
В газете Дома сирот пан Януш Корчак обратился к воспитанникам, покидающим Дом, с такими прощальными словами:
Мы прощаемся со всеми теми, кто ушел или скоро уйдет от нас навсегда.
Прощаемся с ними перед их длинным и далеким путешествием. Имя этому путешествию – Жизнь.
Мы много раз думали о том, как прощаться, какие советы дать.
К сожалению, слова бедны и слабы.
Мы ничего не дадим вам с собой.
Не дадим Бога, потому что вы сами должны его отыскать в своей душе – своими собственными одинокими усилиями.
Не дадим Отчизны, потому что вы должны отыскать ее трудами своего сердца и своих мыслей.
Не дадим человеческой любви, потому что нет любви без прощения, а прощать – это тяжкая работа, которую каждый совершает сам.
Мы даем вам одно – Стремление к лучшей жизни, которой пока нет, но которая когда-нибудь наступит, стремление к жизни по Правде и Справедливости.
Может, это стремление приведет вас к Богу, Отчизне и Любви.
Прощайте, не забывайте.