Аристомен в святилище Афины

средь ночи щит, потрепанный в сраженьях,

повесил. И Мессения ликует,

а у спартанцев – ужас и смятенье.

От стен, дотоль не ведавших тревоги,

былую доблесть страх постыдный гонит,

уходят опозоренные боги –

Лаконику Аристомен пустошит

и в сердце Спарты целит рык победный.

Прервались там – о горе, горе! – игры

младых воителей; сплошные пораженья,

и неоткуда вынырнуть надежде.

Обед проходит в тягостном молчанье –

сковал уста кошмарный призрак рабства,

а старцы всё твердят, что нужно в Дельфы

гонцов отправить к жрицам Аполлона.

В святыню сына Зевса и Латоны,

где прорицательница языком туманным

приоткрывает над судьбой завесу,

гонцы из Спарты прибыли с дарами.

Но нет былой в них дерзости и спеси,

что застили глаза другим народам:

к земле прикован хмурый взгляд спартанцев,

и лица побледнели от позора.

Храм заполняют слуги Аполлона

в венках и белоснежных одеяньях,

глотает пропасть жертвенных животных,

и на треножнике в тумане воскурений

там Пифия. В пророческом экстазе

из уст ее плывут чудны́е звуки,

и слышен Аполлонов глас: «Свобода

и жизнь вернутся в Спарту от афинян –

их умоляйте вы…»

О приговор зловещий!

Уж лучше смерть от мстительных мессенцев.

Спартанцам – умолять?! Просить? Кого же?!

Завистливых злокозненных афинян?

Не признают здесь серебро и злато,

наряды и изысканные яства –

железо лишь. И за родную землю

в бою погибнуть – доблести нет выше.

Уж коль берется Спарта за оружье,

то ждут ее победы. Уступила

Аркадия, пал Аргос, а мессенцы

годами в рабстве спали. И в Элладе

одни Афины поперек дороги

стоят у Спарты и чинят ей козни,

занозою впились – и кровь сочится…

Нам их молить?!

И все же враг заклятый

пригнал войска под городские стены,

хвалясь, что кони пьют уж из Эврота; полёг в полях цвет воинов спартанских,

а значит, Спарте – смерть или неволя.

Да, смерть или неволя!

Впрочем, рано

нам умирать, и пусть в предсмертных корчах

трясется тело, дух покрыт коростой –

в больной груди не замолкает сердце.

Так лавра куст, измученный жарою,

листвою никнет, словно вправду умер;

но только ветер стаи туч пригонит

и хлынет животворный дождь потоком –

вернется лавр к жизни с новой силой,

и ветви вновь зазеленеют юно.

Не знаем мы неволи, и младенцы

спартанские свободными родятся.

Когда под кораблем волна вскипает,

позорно ли искать от бурь спасенья?

«Из рук Афин придет к нам избавленье,

из рук Афин свободу предвещает

нам Аполлон!»

И вот спартанский кормчий

обманом обошел мессенских стражей

и прямиком летит стрелой в Акрополь –

ведь в небе светит колесница Эрихтона[34].

И не взойдет еще растущий месяц,

как страшный гром с гор Аттики ударит:

Афина – с нами, Арес – богом Спарты, –

враг затрепещет пред таким союзом!

Гонцы еще в пути, а Спарта молит

богов, дозорных высылает к морю:

не видны ли спасительные флаги?

А может, с гор сбегут войска афинян?

Все тщетно! Дни сменяются ночами,

затишье, только стаи грифов кружат,

мелькнет порой вдали какой-то парус –

и прочь спешит, Лаконику минуя.

Все тщетно! И напрасно мýжи Спарты

к земле прикладывают ухо – тишь глухая.

Порой послышится: оружие бряцает –

но нет, то вол в ярме гремит цепями.

Полным-полно воды умчали реки,

а из Афин ни кораблей, ни ратей,

да и свои гонцы не воротились…

Лишь грифы с севера летят к Тайгету

и на его заснеженных вершинах

свой клюв кривой о голый камень точат.

Зачем же ветер из Милета дышит

весной и солнце золотит округу,

зачем цветами разукрашен город

и воздух напоён их ароматом,

коль Спарты сыновья полны неверья,

а дочери заламывают руки?..

Собрались люди по велению эфоров[35],

стоит пред ними муж, покрытый пылью.

«Приветствую богов твоих, о Спарта! –

он возглашает. – Я афинянин!»

Молчанье –

и тут же дружный рев многоголосый:

«А где войска?!»

Ответствует им: «Нет их,

меня лишь отрядили на подмогу,

пришел я к вам посланником архонтов.

Младое племя наше точит стрелы

против Мегары, потому решили

меня послать в поддержку братской Спарте,

поэта с лютнею, певца – Тиртея».

«Предательство! – кричит толпа. – Измена!

В беде ужасной вместо подкрепленья

нам шлют певца! Глумятся! Нет, не лютни – нам нужно крови, крови от Афин!..

Тиртею – смерть!»

И яростные крики

«Смерть! Смерть!» звучат со всех сторон,

сверкают мечи…

Но раздается: «Люди Спарты,

ведь безоружен я!»

И, устыдившись

желания убить, люд отступает,

но сердце бьется гневом и досадой.

Так, возмутясь, ревут Эврота волны,

когда им нужно в русло возвратиться.

Им тесно там – и вот они ярятся,

о камни бьются, мечутся, клокочут,

как если бы хотел отвесный берег

переломить их вновь.

Но вот замолкли –

и гость глядит с приязнью на спартанцев,

не испугался он ни стрел, ни брани

и говорит спокойно и достойно:

«Афинянин я – и готов я к смерти,

коль кажется вам, что пришли со мною

предательство, измена и бесчестье.

Но прежде, чем навек погаснут звезды,

позвольте распроститься мне с Элладой.

Последний звук во мраке растворится,

но эхо моей песни донесется

туда, в Афины, к берегам Илиса».

Такая тишь, что слышен шелест листьев

над прорицателем. Народ разгоряченный

не смеет отказать в последней просьбе

и, хоть обида сердце рвет когтями,

молчит угрюмо, проглотив угрозы.

Небесный свет чело Тиртея озаряет,

порыв наития его меняет облик,

красою несказанной наделяя.

А лютня дышит неземным прозреньем,

и звуки заполняют все пространство,

давая голос скорби и страданью,

как будто сам Эол взял в руки арфу…

И песнь летит – ужасна, как неволя.

ПЕСНЬ ТИРТЕЯ

Знаете край вы, в котором скалистые стопы

морем омыты, Олимп венчает главу?

Здесь кастальский источник кристально прозрачен,

розы льют аромат и поют соловьи.

Знаете край вы, что мужеством и отвагой

всех сынов своих славу стяжал вокруг,

храбро подставил грудь бурям и бедам

и убежден: никому его не покорить?

Знаете край, которому боги дали

дивную мощь и гармонию чудную слов?

Здесь вырос муж, львам разрывавший пасти

и у гидры мечом отсекший ее семь голов.

Здешних просторов ни силою, ни изменой

враг ни один доныне не смог осквернить.

Знаете край этот? Нет, не знаете! То Эллада,

знаю ее и знает Арес – героев бог.

Но отрекись от них, Эллада, земля святая!

Сыном твоим лишь свободный достоин быть,

а презренная Спарта врагу подставляет шею.

Пусть же придут мессенцы, трусов поработят!

И к городским вратам они повлекутся в оковах,

будут звенеть кандалы, возвещая вечный позор.

Или продай их в рабство, ну а девы-спартанки

пусть на вражеский пир наденут брачный наряд.

Пусть соберутся в круг под звучное пение флейты,

Спарты закат в хоре с недругом воспоют, Аристомена чело украсят живыми цветами,

грудью невинной прильнут к мохнатой груди.

Гордая кровь отцов в спартанцах иссякла,

могут они уповать лишь на помощь Афин.

Угрожает им враг – а они не способны

кровью отвоевать отчизну, свободу и честь!

Пусть же погаснет свет! На оскверненный город

пусть даже лучик солнца больше не упадет!

Пусть воцарится мрак и навсегда укроет

закабаленных спартанцев кромешный срам.

Реки, что мужеством вольных людей укрепляли,

пусть пересохнут – и в русло змея заползет!

Бьющие в этой земле ключи я проклинаю!

Память о Спарте пусть время сотрет без следа!

Тех матерей, что трусливых сынов породили,

Зевс, посрами! Их лица стыдом опали!

Пусть свирепые львы на куски разорвут их,

пусть заколют себя сами своею рукой.

Рухни, о Спарта, пока не изведана участь

страшная, пока еще лавр в венке не засох

и твои сыновья еще не стали рабами, –

на куски развались, чтобы бесславие скрыть!

Рухни, о Спарта, пока не пришли мессенцы,

предков не срыли могилы, не стерли величия след,

свежие кости не бросили псам на поживу,

праотцев тени не отогнали от этих стен!

И до того как опутают вас вражьи узы,

переломите пред домом доспехи отцов

и киньте в пропасть! Пускай никто не узнает:

были мечи у вас – не было пылких сердец!

Замолкла песнь, и на последних звуках

маэстро лютню расколол о камни.

Когда дразнил он льва, грозил смертями

и сердце разрывал сто раз позором,

когда сулил могилам разрушенье

и слал проклятья матерям и детям, –

народ молчал, окаменев от муки.

Когда же до конца допел он песню

и лопнула струна – раскатом грома,

что рушит скалы и корчует рощи,

всполохом молний, что дотла глубины

морские пепелят, кромсают небо, –

с холмов, предгорий, из домов, из храмов

«К оружию!» – единый крик раздался.

И вот уже со всех окрестных улиц

«К оружию!» – звучит тысячекратно.

Из-под земли как будто вышло войско,

как будто камни в рати обратились.

Воспламенил призыв к оружью Спарту.

Отброшены стенанья – жаждут битвы!

И вновь сильны, бесстрашны, дерзновенны,

несокрушимы, доблестны и грозны.

Уж город сотрясается от сечи,

мечей сверканье затмевает солнце,

и, ринуться готов на бой кровавый,

народ к певцу афинскому взывает:

«Веди же нас! Ты стоишь многих тысяч!

Умрем – не отдадим земли ни пяди!

Умрем – но наших жен не опозорят! Враг крови нашей жаждет – захлебнется!

Враг крови нашей жаждет – пусть получит!

Долой неволю! В рабстве нам не выжить!

Пусть вытечет вся кровь из нас по капле –

свободными погибнем, не рабами!»

«Веди, веди нас! – женщины взывают. –

Спартанки не чураются оружья,

а коль мужья в сражении полягут,

убьем детей и сами ляжем рядом».

И побежали…

Поле опустело.

Когда ж победу возвестили трубы,

то с почестями на щитах трофейных

несли кого-то.

Это был Тиртей.