Ладно. Согласен. Убедила. Ты его не любишь, но он тебе нравится, очень нравится. Остальные мальчики – нет, они надоедливые и шумные, но вот этот – да. Он милый. Впрочем, ты и сама не знаешь почему. И беспокоишься за него.

Ты прячешь эту свою вовсе не любовь (для любви ведь нужно окончить школу, и вообще это только у старших бывает), скрываешь, что он тебе нравится, и удивляешься: откуда я знаю? А ты как-то раз, я видел, обрывала листочки акации, а потом грустила, потому что выпало «плюнет». Но уверяю тебя, ты ему тоже нравишься, просто он не хочет показывать, чтобы не смеялись, не дразнили. Он ведь самолюбив.

Помнишь историю с пирожными? Он взял только одно и небрежно придвинул к тебе тарелку; ты не взяла, а та съела второе. Он разозлился, что не ты, и заявил, что у нее красный нос, а это неправда. И уже неловко было взять оставшееся третье пирожное, все бы догадались, что он его оставил для тебя. Такая жертва, а ты отвергла.

Он тоже потом обрывал листочки акации и весело засвистел, потому что выпало «любит».

Мальчишек-то я хорошо знаю, а вот девочкой никогда не был, так что мои познания только из книг, ну и порой девочки сами кое-что расскажут.

Одна, к примеру, призналась мне, что даже любит перед сном поплакать. Поплачет, помолится – и делается легче, засыпает примиренная и успокоенная. Или положит уставшую голову на подушку и представляет, что половина подушки – зима, а на другой половине (если к стенке отодвинуться) весна – цветы, бабочки. Или же кровать – корабль в бурном море, и это путешествие. Или что будет через пять лет.

Один бунтует, другой примиряется, а третий думает, как бы все изменить, чтобы жить стало лучше.

Я знаю, ты девочка мягкая и добросердечная. Но девчонки вечно ведь жалуются на мальчишек. А они, поверь, не хуже – они просто другие. Я это дело исследовал с математической точностью, математика ведь – царица наук. Это тебе не мнения и загадки, но числа – гордые, точные, непреклонные.

Так вот, я подсчитал, сколько клякс и пятен в тетрадях, сколько каллиграфических строчек, сколько оторванных подметок приходится на девочек и сколько на мальчиков, сколько нестриженых грязных ногтей, сколько пропавших мячей, сколько дырок в чулках и разбитых окон, сколько синяков и повязок, сколько сломанных перьев и карандашей, сколько потерянных носовых платков и шапок, сколько драк (и кусков мыла), – понаблюдал за пятью десятками девочек и пятью десятками мальчиков.

Да, правда, числа непреклонны, однако же все не так просто. Мальчик говорит: «Вы только драки считаете – а посчитайте-ка ссоры, сплетни, жалобы и обиды». А девочка говорит: «Вы посчитали шишку на лбу, но это меня мальчик толкнул, и я упала. Вы посчитали мой разорванный рукав, а когда мы играли, я ведь говорила, чтобы за рукава не тянули. Это его клякса в моей тетради; это он взял мою резинку и потерял. Ну да, палец перевязан, но я укололась иголкой, когда штопала его носок, и палец у меня нарывает. Это все не в счет!»

И учительница все время жалуется: мальчики, мол, лодыри, грязнули и хулиганы. Но при всем при том с ними легче договориться. И девочки тоже: без мальчиков как-то тихо и даже, пожалуй, грустно.

Ну а вот вердикт царицы наук: мальчики в четыре раза подвижнее девочек. И в четыре раз шумнее. Да, не в сто, и не в тысячу, и не всегда, и не повсюду. Но в четыре раза громче, и подвижнее, и быстрее. Такова их судьба, мойра, ананке, именно так обстоит дело, нравится тебе это или нет. Беспокойный народец.

Поэтому вчетверо больше спешки, вчетверо больше подметок, заплаток и штопки, поэтому они все теряют и пишут косо-криво. Мальчишке ведь трудно усидеть на одном месте, невтерпеж писать, уроки делать. И уши грязные не потому, что только девчонки хотят быть красивыми (ушей все равно не видно, они под волосами), – мальчишке некогда умываться, невмоготу ему возиться с водой и стоять над тазом. А девочкам нравится сидеть, поэтому они и в тетрадях старательно пишут. (Бывают, конечно, исключения и отступления от правил.)

Мальчики другие, но не хуже. Поэтому не одни только жалобы и упреки, но и восхищение, и беспокойство за них, и дружба, и любовь.

Итак, он тебе нравится, очень нравится; ты волнуешься, как он будет жить, такой легкомысленный, он ведь хочет стать летчиком. Ты бы предпочла из двух зол, чтоб он стал моряком: тоже, конечно, бури и смерчи, но вода все же потверже воздуха будет, легче спастись. Ты бы хотела, чтоб он стал капитаном корабля, тогда ты поплывешь с ним вместе и будешь обращать туземцев в христианскую веру. Но самое ужасное, что он утратил веру – в зоопарке, перед клеткой с обезьянами. И его папа с мамой тоже не молятся и не верят в чертей и духов. Он даже хотел поспорить на плитку шоколада, что ада нет. Что же с ним будет, если самолет упадет или вообще он умрет?

Не бойся, не умрет. Тогда он заболел только потому, что съел кило вишен, четыре крутых яйца, три огурца, яблоко и еще что-то, я уже позабыл что. Но через два дня был совершенно здоров, вот так. Организм у него крепкий, поверь. И не такой уж он легкомысленный, как тебе кажется. Вчера (мы сидим за одним столом) съел всего пять кусков хлеба с творогом и потянулся за шестым, но махнул рукой и сказал: «Хватит». А вечером съел всего три ломтя, но как было не съесть – под простоквашу? Вывод: опыт идет ему на пользу. Болеть он не хочет.

И потом, ты ошибаешься, если думаешь, что самолет доверят кому попало. Если у кого-то разболелся живот от вишен, он не обязательно станет летчиком. Самолет – аппарат очень дорогой, его не доверят неумехе. Знаю, знаю, он вовсе не неумеха. Он такой смелый, и в волейбол играет, и на велосипеде, и не плакал, когда ему в драке досталось, и даже подрался как-то из-за тебя, когда мегерочка насплетничала и рассердилась, что он прочитал ее письмо. А как он красиво плавает! Сказал, правда, что не стал бы спасать девчонку, если бы тонула, но это он пошутил. Сама знаешь – он ведь смеялся. Ну как это мальчик признается, что у него доброе сердце! Вот еще, мальчик – и вдруг сердце; сразу скажут, что маменькин сынок и вообще чокнулся.

Да и самолеты с каждым годом совершеннее и безопаснее становятся. А он еще слишком юн, чтобы быть летчиком. Можешь ему посоветовать стать моряком, но не упорствуй. Ты сама говорила, что на море тоже штормы и подводные рифы; правда, есть шлюпки и спасательные круги. Но когда он станет летчиком, наверняка сбоку самолета тоже будут висеть какие-то штуки, и если вдруг авария, крыло оторвется – пересаживаешься быстренько в это спасательное средство и благополучно приземляешься. Можешь еще (но тоже осторожно) сказать, что будущему летчику стоит лучше учиться, а то останется на второй год, и тогда кто-то, кто к нему хорошо относится, окажется с ним в разных классах.

А вообще, ты права: никто не знает, что его ждет. Помню, давно, еще в российской армии, был один офицер – ужасный трус. Как атака и сражение, он тут же заболевал – и в лазарет. И что же? Получил раз увольнительную в город на две недели, радуется: безопасно, и в театр сходит, и вымоется, и выспится на удобной кровати. А что вышло? Поднялся сильный ветер, и ему на голову упала вывеска. Причем вывеска парикмахера. Причем дамского. Тогда (во время японской войны) еще не было рентгена. Ну и сотрясение, осложнение на мозг, еще что-то… в общем, пфф – и умер. Не от вражеской пули – от вывески дамского парикмахера полег.

И в другом ты права: летчику следует молиться. Но не волнуйся. Ты же видишь, какой он: и в волейбол хорошо играет, и плавает, и ворону подстрелил, и велосипед у него есть, и кучер доверял ему вожжи, и пять ломтей хлеба с творогом съедает, и в следующий класс все-таки перешел, – вот и болтает самоуверенно всякую ерунду, думает, что собаку съел в тех вопросах, над которыми люди сотни и тысячи лет бьются. Знание горделиво и высокомерно, вера терпима и кротка.

Он заблудился, сбился с дороги. Бывает. Ты собирала в лесу ягоды, грибы – и заплутала. Ну вот, попетляешь немного, испугаешься, но в конце концов выйдешь на дорогу или встретишь кого-нибудь, кто тебе ее укажет. А он спешит – и не грибы, а знания о жизни собирает да о делах человеческих, озирается по сторонам, ищет.

А бывает и так: затерялся в траве или в кустах мяч. Нет как нет. А ведь должен быть, вот только что тут был, куда-то закинули. Наконец: о-о-о, вот он!

Не волнуйся: он вырастет, повзрослеет – и вернется, обретет веру.

Даже хорошо, что он тебе открылся, не стал таить свои взгляды. Кто сомнительные и противоречивые мысли скрывает, врет, тот немногого достигнет. Нужно мужественно и прямо смотреть правде в глаза.

Хочешь повлиять на него? Попробуй, но мягко и доброжелательно. У ровесника больше возможностей. Взрослые слишком часто фыркают, а если и учат, то свысока и ворчливо; но в некоторых случаях не взвешенное, мудрое, опытное слово помогает, а теплый и задушевный совет ровесника.

Чем больше человек видит и чем дольше живет, тем меньше он уверен в себе. Жизнь велика и сильна – он мал и слаб.

Если ты захочешь еще со мной поговорить – пожалуйста, я всегда с готовностью…