Люди удивляются и обижаются: врач же, а не хочет дать совет. Что поделаешь: порой я знаю, какое прописать лекарство, но не знаю, что за болезнь, а порой болезнь распознаю, да понятия не имею, как лечить. Или знаю, что принимать, но не знаю, сколько и когда, до еды или после, с молоком или на сахарном сиропе. Или знаю и уже выписываю рецепт, а тут мама: не будет ли осложнений, не разовьется ли, к примеру, туберкулез? А я ей, встревоженной: туберкулез – вряд ли, но даже если вдруг, то с возрастом пройдет – перерастет. Успокаиваю.

В первый же день мама сообщает, что сынок подгорел на солнце.

Та-ак, диагноз поставлен, задача упрощается.

– Жжет?

– Жжет.

– Болит?

– Болит.

– Будь осторожен, – говорю, – подобные недомогания часто чреваты драками. Приятель хлопнет тебя по спине или по-дружески положит руку на плечо, а ты от боли ему по морде – и все: вражда, ссора.

Мама:

– А вазелином можно?

– Почему бы и нет? Можно.

– А пудрой?

– Можно.

– А цинковой мазью?

– Хуже не будет.

– А кремом?

– И кремом можно. Ванильным. Рассосется, до свадьбы заживет, до развода.

Откуда мне было знать, что его мама как раз разводится? Она и обиделась.

Иногда мамы просят гигиенических советов: мол, к обеду и не притронулся.

– Чем не притронулся – пальцем?

– Не ел.

– Ну, наверно, был не голоден.

Спрашиваю:

– Ты был голоден или нет?

А он:

– Еще как был.

– Так чего ж не ел?

– Я есть хотел и борщ люблю, сажусь, беру ложку, а мама поправляет мне волосы, пододвигает тарелку и говорит: «Ешь-ешь, такой вкусный супчик, обязательно надо поесть!» Зачем мама мне аппетит портит?

У другого часто болит животик и понос. Ходили к самым разным врачам и светилам, давали всякие порошки, все испробовали: и отечественные консилиумы, и заграничные микстуры. Что делать?

– А знаете, я припоминаю один случай – точь-в-точь такой же: тоже хронический и тоже с мальчиком. Так вот, он однажды газету съел – не целиком, успели изо рта вытащить, но кусок проглотил (бумага, краска, свинец). Не отравился, и газета вышла, даже без слабительного – обошлись одной диетой. Так еще и помогло, представьте. Теперь здоров (а был хроником).

По пансионату разнесся слух, будто я лечу расстройства желудочно-кишечного тракта политическими новостями из газет.

Вот и отлично.

Недавняя попытка – педагогический совет. «Что с ним делать?»

Я не отказываю – как не помочь соседке? Сажаю маму на плетеный стул, его – на стол, сам усаживаюсь на табуретку. И говорю:

– Послушай, сынок. У меня такое впечатление, что тебе самому наскучила эта инфляция провинностей. Давай-ка попробуй программу исправления – и лицом к благонравию. Я тебя уже настолько знаю, насколько человек способен понять человека. Намерения у тебя благие, но ты совершаешь тактические ошибки, так что внесем небольшие коррективы…

Он брови нахмурил. Вижу, мысль напряженно работает. Сосредоточен. Слушает. Уже что-то.

Продолжаю:

– Ты уже большой парень и соображаешь…

А он вдруг перебивает:

– Какой вы хи-и-итрый! Вы мне это заливаете, чтоб я мамочку слушал. Другого дурака поищите.

Тогда я говорю:

– С возрастом рассосется. Советую по возможности оставить его в покое.

Неправда, я не отшучиваюсь, не отношусь пренебрежительно. Единственная моя ошибка в том, что я ожидаю от опекающих логического мышления.

Однажды вызвали меня зимой к младенцу. Давно это было. «А можно с ребеночком в сад? А на сколько минут? А при каком морозе?» Ну я в общих чертах: мол, воздух нужен, но, разумеется, не в тридцатиградусный мороз.

И вот ее хотел арестовать член Лиги защиты животных, когда она разгуливала с дитятей по улице при минус двадцати девяти. Он хотел записать мой адрес и упечь меня в психушку. А малышка – как огурчик. Выросла, уже сама замужем.

Ребенок способен выдержать множество гигиенических, медицинских и педагогических советов, это поразительный механизм, он сквозь все системы и теории проскользнет, выстоит, несмотря, вопреки и наперекор. Поди угадай, сколько чего и когда, чтобы как можно меньше навредить! Вот почему быть врачом и трудно, и легко.

Меня упрекают, что я не лечу, а только морали читаю, лекции и проповеди. (Умных врачей вообще недолюбливают.) Когда-то давно некая демоническая брюнетка, сверкнув белозубой улыбкой и рисуя зонтиком на песке сердечко, сказала мне: «Мне кажется, вы чересчур склонны к философствованию».

Чего я только не повидал, чего только не испробовал! Сколько заноз из пальцев вытащил, сколько песчинок, мошек и соринок из глаз, сколько горошин и косточек из носов и ушей, от скольких тесных колечек освободил пальчики малолетних пациентов!

Кстати о занозах. Я считал себя специалистом. Разные ведь бывают занозы. Если кончик торчит, тогда легко. А случается, малюсенький осколок стекла или щепочка телесного цвета – колет, но не видно. Дети меня научили: лучший инструмент – зубы. Я подал доклад на съезд хирургов «О новом способе удаления невидимых заноз – выгрызании зубами». Думал, что располагаю громадным опытом по этой части. А тут у одной пугливой девчушки – колючка акации под ногтем, глубоко, да еще кончик отломился. Беру пинцет и ножницы, прокаливаю – говорю, что будет больно. Она не хочет – говорит, лучше попарю. Я ей: «Хуже будет». Нет. «Твой палец, твоя боль». Девочка пошла к жене садовника, а та ржавым лезвием пропилила в ногте треугольник, поддела английской булавкой и вынула; совсем даже не больно оказалось. Я – стерильность, пинцет, боль, ножницы, хирургия, а жена садовника – лезвие, булавка, зубы и никакой боли. Как после этого не стать скептиком?

Или глаз: радостная тайна. Подумать только – заостренные палочки, веточки, рогатки, резинки, стальные перья, шишки, циркули, камни – над глазом, под глазом, рядом. Половина человечества должна бы ослепнуть. А глаза целехоньки, дети вырастают, живут себе. Живут, да еще как: всё видят, и ни минуты покоя от их буйной фантазии.

Поспорил, что спрыгнет со второго этажа на асфальт двора. Ну и сиганул (а как же – пари ведь). Ничего не сломал, а ущемленная кишка сама вернулась на место в горячей ванне, даже без операции обошлось.

Другой держал пари, что успеет перебежать перед трамваем. Не успел. Вагоновожатый в последний момент затормозил, только портфель с книжками переехал. Постовой приводит его, перепуганного. Кто несет ответственность? Я. Кому грозят протоколом за недосмотр? Мне. Потому что я – директор заведения, лицо ответственное.

Или падение с дерева – сто первый случай в моей практике. Потеря сознания, рвота. Даже не сопротивлялся, когда я его в постель укладывал. А вечером удрал через окно.

А этот побился об заклад, что перейдет по болоту на островок. Не потонет – выиграл, не удастся – проиграл. А там, говорят, даже корова утонула. Удалось: вернулся, гусь, чумазый как чертенок, извозюкался по уши.

Один умял десяток огурцов, другой поел сырых грибов, третий наглотался сливовых косточек (не вишневых) – утверждает, что вкусно, всем рекомендует; этот проглотил серебряную монетку в двадцать грошей, а тот – пять грошей и просит вынуть: я ведь доктор, а ему денег жалко… Ты, говорю, не почтовый ящик, а я не почта, бенгальский ты грач!

Или же эпидемия: у этого болит голова, у того – затылок и шея. Уже собираюсь звонить в медицинское управление – менингит, мол. Но с утра захожу в умывалку и вижу: все стоят рядком, подставив голову под струю ледяной воды. Зима лютая, а они тут турнир устроили: кто дольше выдержит. Стою, смотрю, жду… Ноль внимания. Жду, изумленный. Хоть бы хны. Какого черта! Ведь точно знаю – они терпеть не могут мыться. Но тут идут на рекорд: кто дольше выдержит. Я как заору: «Лопухи дарданелльские!» Эпидемия моментально прекратилась.

Вот и практикуй тут – марай доброе имя науки в ситуациях, каких не знала история медицины.

Или как вам такая история: он просто сел на скамейку, хотел, видите ли, спокойно посидеть, отдохнуть. А из скамейки гвоздь торчал. Как он на него усаживался – не знаю и никогда не узнаю. Обычно врач знает, и знает наверняка, а я могу лишь догадываться. О торчащий гвоздь часто рвут одежду, это да. Но у этого такое уж везение… Спокойно уселся, ничего не заметил, в результате – глубокая кровавая полоса через всю ягодицу, сантиметров в десять.

Говорю мрачно:

– Надо салициловым спиртом, потом ксероформом присыпать.

– Не на-а-адо.

– Не дури, пошли в спальню.

– Лежать, что ли?

– Это минутное дело, ксероформом только присыплю.

– И что?

– А то, что вверх порошок нельзя сыпать, не будет держаться.

– А я постою на руках.

– Ну попробуй.

Он встал на голову, пострадавшей частью кверху, балансирует.

– Стой, буцефал, спокойно, не то лягнешь меня.

– Так щиплет же.

– И хорошо.

Процедура удалась – рану я порошком засыпал.

Вы думаете, я все позволяю? За кого вы меня принимаете? Я строго запрещаю. К примеру:

– Марш в угол! Не выпущу, пока не сосчитаешь свои увечья, свои доблестные раны.

Идет, покорно сидит в углу, подсчитывает. То и дело подзывает меня – сомневается.

– А шрамы от прививки оспы считать? А свежие синяки? А старые, пожелтевшие, тоже?

Выяснили, отхожу.

Опять зовет:

– А это считать за один или за три? А рубцы после заживших тоже считать?

Столько переходных стадий – не так-то легко и просто все учесть. Ухожу подальше, но меня находят:

– Он вас зовет.

Уже с легким раздражением говорю:

– Не зовет, а просит подойти.

– Нет! Он сказал: «Позови его».

– Не его, а доктора.

Пожимает плечами:

– Не знаю, он так сказал.

Я не формалист, и все же – бюрократический маневр:

– Хорошо, я приду, пусть подождет. Не срочно, не горит.

И я одно, другое, третье, и лишь потом – к нему:

– Чего тебе?

А у него новая закавыка: как считать на голове, и на спине, и вообще там, куда не достает «мудреца стеклышко и око»[32].

– Зеркало возьми.

Уже пробовал, даже два зеркальца позаимствовал – не получается.

– Попроси помочь приятеля. Не трюмо же мне для тебя выписывать из Варшавы.

Не помню точно, давно это было. Но сотня с лишним царапин набралась.

– Кому опыт не идет впрок, – говорю со вздохом, – тот балда.

Он тоже вздохнул:

– Можно уже выйти из угла?

– Ну да.

Нельзя чересчур натягивать пружину, а то удерет без спросу – и что тогда? Новое происшествие и новые репрессии?

Кто-нибудь скажет: известное дело – мальчишки. А я возражу: нет, и девочки хороши, просто с ними другие заботы и сложности.

Вот две подружки. Тринадцать или четырнадцать лет. Понятно, растут, переживают, что растолстели, отяжелели и вообще не такие, как были. Ну и сговорились, что заболеют и похудеют. И потихоньку вечером – ведро горячей воды, ноги в кипяток, а потом босиком через холодные сени во двор, на снег. Удалось: заболели. Горло, лихорадка, тридцать девять, суставы болят, салицилка. Откуда такая идея, почему именно они, как избежать этого в будущем? К тому же толку никакого: одна через неделю прибавила полкило, другая через три недели – два кило. Подружка потом выдала под страшным секретом – правду не утаишь… Мальчишки – в смех, а я негодую:

– Жизнь полна ловушек и опасностей, а вы, косолапицы несуразные, решили спорить с извечными законами природы?!

Или другая девочка. Во времена моей юности мода была какая? Зонтик, вуалька, бледность… Теперь же в моде спортивный стиль и здоровый цвет лица. Вот она и купила какой-то «крем де шин», мальчишки говорят, на ярмарке. Ну и вся физиономия в струпьях. Веки, губы… Цинга? А может, проказа? Акромегалия, риносклерома, волчанка, тропическая лихорадка, болезнь Аддисона? Нет. Какая-то едкая субстанция, которая обещает неземную красоту.

Если мать шантажирует ребенка мнимыми опасностями, чтобы добиться покорности, чтобы он был спокойным, тихим, послушно ел и спал, – он позже станет мстить, пугать, шантажировать ее. Не захочет есть, не захочет спать, будет допекать, шуметь. Устроит маленький ад.

Впрочем, поступайте как знаете.