С Антосем никакого сладу нет. Шрамы. Курильщик – и прозвище. Мышь за печкой

– С мальчишкой никакого сладу нет, – жалуется мама.

– Дождётся он у меня! – грозится отец.

– Он добрый мальчик: по лицу видно, – заступается за Антося бабушка.

– Котелок у него варит, ничего не скажешь, – отзывается отец.

– И всем-то интересуется, – вставляет мама.

– В дедушку пошёл, – с улыбкой заключает бабушка.

Дворник пожаловался: Антось выбросил из окна тухлую селёдку прямо на голову домовладельцу.

– Говори, это правда?

– Нет, неправда. Вовсе не селёдку, а селёдочный хвост. И не на голову, а на шляпу. И не из окна, а с лестничной площадки. И вовсе не я…

В другой раз дворник опять с жалобой: Антось во всех подъездах свет погасил.

– Не во всех, а только в одном. И откуда он взял, что это я? Может, кто-то другой. Или вообще девочка, а не мальчик. Или пожарник.

И ещё: будто он позвонит в дверь и убегает.

– Да, звоню иногда, но не в нашем доме. Один раз, правда, было такое, только уже давно…

– Зачем ты это делаешь?

– Просто так.

И новая жалоба: будто он булыжником погнул водосточную трубу возле подвала.

– Враки! Я в это время санки чинил! И гвоздь забивал не камнем, а молотком. И никакой трубы возле подвала вообще нет. У меня свидетель есть: мальчик, который мне молоток одолжил и придерживал санки. Я знаю, кто это сделал, но не скажу…

Или: что он окно разбил и кидается камнями.

– Я сам видел, как он убегал, – говорит дворник. – И как в собаку камнем швырнул, тоже своими глазами видел.

– Не в собаку, а в кошку! И не камнем, а обломком кирпича. А стекло другой мальчишка разбил. Просто я с ним за компанию удирал. Если та тётка плохо видит, пускай очки наденет, а потом уж деньги требует за разбитое стекло. По-вашему, все хорошие, только один я плохой?

– Так, значит, это твои дружки-приятели?

– Но разве я за них ответчик?

Как-то пошёл Антось на речку купаться – он был тогда ещё маленький и не учился в школе.

Разделся, оставил одежду на берегу. Поплавал, поплескался, вылез на берег: ни брюк, ни ботинок, ни рубашки. Всё украли! Иди-свищи.

Хорошо, какой-то мужчина пожалел его, завернул в пиджак и отнёс домой.

И опять выходит – он сам виноват.

Конечно, и среди ребят попадаются воришки. Но Антось никогда чужого не возьмёт и с такими не водится.

Бывало с ним и такое.

Раз они с Еленкой, его покойной сестрёнкой, прыгали через ступеньки: сначала через одну, потом через две, потом через три.

Но Антосю захотелось доказать, что он, не держась за перила, может сразу через пять перескочить. Да новые ботинки со скользкими подмётками подвели, и он упал. А потом долго лежал в постели.

На голове остался шрам, и волосы на том месте долго не росли.

Другой шрам – на ноге: мясникова собака укусила.

– Злющий пёс, – говорили ребята. – Никого близко не подпускает, а погладить и подавно не даст.

– Попробую, может, мне удастся, – вызвался Антось.

Но как ни остерегался, пёс всё-таки цапнул его.

В другой раз прихвастнул, что проскочит прямо перед мчащимся трамваем.

– Не надо, – отговаривали ребята. – Ещё споткнёшься и под трамвай попадёшь.

– Спорим: не попаду!

Кто бы на этот раз выиграл пари, неизвестно. Вагоновожатый резко затормозил, и трамвай остановился. Домой Антося привёл полицейский.

В наказание ему на целую неделю запретили выходить во двор.

Оставшись как-то один дома, решил он наколоть дров. В результате – третий шрам, на левой руке.

А то стал зажигать лампадку перед иконой, и загорелась занавеска. Не войди в комнату бабушка, быть бы пожару.

Однажды мама рассказывала ему сказку про Али-Бабу.

У Али-Бабы, как известно, было под началом сорок разбойников, а в лесу – тайник, называется Сезам. Там они прятали мешки с дукатами, золото, бриллианты и разные другие драгоценности. Дверь в тайнике – волшебная, нипочём не откроешь! Но стоит сказать: «Сезам, откройся!» – и, пожалуйста, входи!

Сказка очень понравилась Антосю.

Лёг он спать и никак не мог уснуть: о кладах думал. Наутро спросил у папы:

– Клады только в сказках бывают или на самом деле тоже? – Он всегда у него переспрашивал, если мама или бабушка недостаточно ясно объяснят.

– Нет, не только в сказках, – сказал папа. – На нашей земле было немало войн. Неприятель жёг дома, солдаты грабили, вот люди и закапывали в землю всё самое ценное. Недавно в газетах писали: в поле горшок нашли с золотыми монетами.

А ещё папа сказал, министр финансов бумажные деньги печатает, чтобы золотые монеты не оттягивали карманы.

Что такое обеспечение бумажных денег золотом, Антось не очень понял. Зато запомнил, что золотые слитки хранятся в подвалах банка.

«Вот бы такой слиток найти!» – мечтал он.

Пошли они как-то с бабушкой в подвал за углем. В подвале – длинный коридор и по обеим сторонам двери в чуланы жильцов. Бабушка зажгла свечку, и Антось, увидев в конце коридора бочку, спрятался за неё.

Набрав угля, бабушка пошла к выходу и только тогда хватилась внука. Окликнула его раз-другой и, решив, что он убежал, заперла дверь.

Оказавшись в кромешной тьме, Антось ничуть не струсил. Он был озабочен только одним: хватит ли у него сил поднять тяжёлый золотой слиток?

Пошарил в бочке: пусто. Нащупал ближайшую дверь и произнёс заветные слова: «Сезам, откройся!» Никакого результата. И ни вторая, ни третья дверь – ни одна не открылась.

Тычется он в темноте туда-сюда, где начало, где конец коридора, не знает, запутался совсем. Тишина мёртвая. Темень, глаз коли.

Может, тут духи водятся или крысы?

Страшно стало, и он заревел. Ведь он тогда ещё в школу не ходил.

– Мама! Бабушка! – закричал он и забарабанил в стенку кулаками.

Долго сидел он в подвале, потому что бабушка его не искала.

Он ведь часто убегал без спроса то к соседям, то на улицу и пропадал целыми часами.

– Мама! Бабушка! Папа! – всё кричал Антось и даже охрип.

Но на лестнице не слышно было: жильцы торопились, стуча каблуками. И потом, Антось не у двери стоял, а в дальнем конце, возле бочки.

К счастью, под лестницей остановился почтальон разобрать письма и газеты и услышал крик из подвала.

«Похоже, ребёнок плачет», – подумал он.

– Ты почему не откликался, когда бабушка звала? Зачем за бочку спрятался? – спрашивали его, а он молчал. Не потому, что наказания боялся, просто не хотел говорить, и всё. Думал, смеяться будут.

– Ох, Антось, Антось! Вечно у тебя проказы на уме, – вздыхала бабушка.

Как-то стоял Антось в воротах, курил папиросу. Затянется, выпустит дым и смотрит, как он завивается колечками.

Можно, конечно, вместо папиросы шоколадку купить: цена такая же. Но съешь её – и всё. То ли дело папироса: дым с важным видом пускаешь, как взрослый, на зависть ребятам.

Мимо шёл солдат и со смехом сказал, увидев маленького курильщика:

– Такой малявка, а курит!

А ребятам только того и надо: запрыгали вокруг Антося и ну орать:

– Малявка-козявка! Козявка-малявка!

Дразнили из зависти, из-за того, что не дал им покурить. Сами папиросу купить не решались: боялись, от родителей попадёт. С тех пор и прозвали Антося Малявкой.

С прозвищем дело обычное: если не показывать вида, что неприятно, забудут и перестанут дразнить. Ну а злишься – задразнят.

Антось злился, дрался. Но что может один против всех? Хочешь не хочешь, пришлось на Малявку откликаться.

Третий год ходит Антось в школу, но ни с кем по-настоящему не подружился. Хороших ребят мало. Все только прикидываются паиньками, особенно при взрослых.

Ведут себя примерно из страха, потому что дома наказывают и ругают. Так с детства и привыкают врать.

Антось тоже научился хитрить и выкручиваться. Говорит, к примеру:

– Не понимаю, чего вам от меня надо?

Хотя на самом деле прекрасно понимает.

Или:

– Сплошное враньё с начала и до конца!

Хотя в том, что говорят, есть доля правды.

– Он так отделал моего сына, что тот чуть не помер, – жалуются на него.

Или:

– Чуть руку ему не сломал.

«Чуть-чуть не считается! – мысленно возражает Антось. – Ещё и за то отвечать, чего не сделал?..»

Есть мальчики серьёзные, спокойные. Но среди них часто попадаются воображалы, тихони или недотроги. Только и слышишь от них:

– Отойди!

– Отстань!

– Не приставай!

Итак, Антось – в третьем классе. В школе на него тоже часто жалуются.

Когда он пришёл в первый класс, учительница его похвалила:

– Уже читать умеешь? Молодец! Кто тебя научил?

– Сам научился.

А что тут такого? Совсем нетрудно.

На свою беду, сел он за первую парту. И началось:

– Сиди прямо! Не вертись! Перестань разговаривать!

Попробовала бы сама целый урок просидеть неподвижно.

Дома можно подпереть голову рукой, слушая отца; откинуться на спинку дивана, когда мама рассказывает сказку; на сундук влезть, когда бабушка прошлое вспоминает. Можно, наконец, потянуться, зевнуть, встать с места, переспросить, если не понял.

А в школе, хочешь о чём-нибудь спросить, подымай руку и сиди, жди молча.

Понятно, ребят в классе много, если бы учительница с каждым разговаривала, остальные на голове бы ходили. Так-то оно так, но от этого не легче.

– Ну, как успехи? – спрашивает отец.

Антось в ответ бормочет что-то невразумительное.

– Что слышно в школе? – поинтересовался отец в другой раз.

– Ничего.

Не любит Антось говорить о школе.

Учительница пересадила его на четвёртую парту к окну. Но радости от этого мало: в окно всё равно не посмотришь!

И потом, на первой парте сосед был спокойный, покладистый, а на четвёртой – задира и приставала. То за ухо дёрнет исподтишка, то под бок толкнёт. Не больно, но обидно: чего лезет? Только повернёшься сказать, чтобы не приставал, а учительница:

– Не вертись!

– Я только хотел…

– Становись в угол!

– Наказываете ни за что… – бормочет Антось.

– Выйди из класса!

В конце концов вызывают в школу отца.

– Что ты там натворил?

– С мальчишкой одним подрался. Он разболтал, что меня Малявкой прозвали.

– Но ведь это правда.

– Ну и что? Одно дело – во дворе, а другое – в школе.

– Ты бы так ему и сказал.

– Как же, станет он меня слушать…

– Всё равно драться нельзя.

– Сам знаю.

– Ох, Антось, смотри, лопнет у меня терпение…

Потом учительница как-то пожаловалась отцу, что Антось не слушается, дерётся и ругается, плохо относится к товарищам.

– Ты уж как-нибудь постарайся, сынок, вести себя хорошо, – сказал огорчённо отец.

Антось старается, да толку мало. День-два всё идёт гладко, а потом непременно стрясётся что-нибудь.

Сидевший перед ним мальчишка нарочно сдвинул локтем его тетрадь.

– Убери руку, – прошипел Антось.

– Не уберу!

– Погоди, получишь у меня на перемене.

– Подумаешь, испугал!

Антось хотел отодвинуть его руку, а тот толкнул нарочно чернильницу. Чернила пролились. И вместо того чтобы признаться, он стал врать, выкручиваться. И учительница ему поверила!

Другим всё сходит с рук, а ему – нет. Как ни старается – ничего не выходит.

На уроке пронесёт – на перемене нарвёшься на замечание. Даже зло на себя берёт. И стараться больше не хочется.

Иной раз будто чёрт дёрнет выкинуть что-нибудь.

Идёт, к примеру, урок арифметики, и кажется, конца ему не будет. Скука смертная. Даже сам учитель на часы поглядывает: никак звонка не дождётся.

«Что бы такое придумать, чтобы урок пролетел поскорей?»

И Антось придумал: вскочил на скамейку да как заорёт:

– Ой, мышь, мышь! Вон там под печкой! Хвостиком вильнула и – в дырку.

Учитель поверил.

– Не стыдно тебе? Такой большой, а мышей боишься, – пристыдил он.

– Трус! Трусишка! Мышей боится! – загалдели, засмеялись ребята, подлизываясь к учителю.

– Никакой мыши не было, – сказал Антось, спрыгнув на пол. – Я просто пошутил.

– Нет, была! – закричали ребята.

– Сами посмотрите: есть там дырка?

Проверили: и правда нет.

Он хотел как лучше: учитель ведь явно скучал, а тот вместо благодарности пригрозил записку отцу написать. Выручил долгожданный звонок.

«Хулиган», – говорят про Антося.

Но это неверно.

Он любит читать и, судя по вопросам, которые задаёт на уроках, многим интересуется.

Но ребята его не за это ценят, а за разные выходки.