Антось и Зося – собаки. Их мытарства. Зося возвращается домой. Горе её мамы. Закон 1233 года

Никогда Антось не думал, что утратит волшебную силу. Была и нет её, осталось одно вспоминание.

Раньше ему страшно не хотелось быть обыкновенным мальчиком, как все. Теперь он на собственном опыте убедился – жизнь волшебника полна тревог и опасностей. В какие только передряги он не попадал! Сколько врагов нажил! И убить его могли. Но уж лучше смерть, чем такое вот унижение!..

Правда, когда от него оставалась только рука, или нога, или он вовсе исчезал, тоже ощущение было не из приятных. И когда в мышь обратился… А потом в голубя… Но тогда он знал: это временно, опасность минет – и он снова станет самим собой. А теперь…

Унесённые ветром далеко от замка, они упали всеми четырьмя лапами на дорогу. Вот ужас! Взглянув на себя, на Зосю, Антось жалобно завыл.

– Не огорчайся, – ободрила его ласково Зося. – Лучше быть добрым псом, чем злым человеком. И лучше бегать на воле, чем томиться в темнице.

– Нет, не лучше! – проворчал Антось. – Этому рано или поздно пришёл бы конец.

– Почём ты знаешь? Нас навеки могли заточить в подземелье.

– Остаться на всю жизнь собакой – ещё страшней!

– Не отчаивайся, вот увидишь, всё будет хорошо. Сейчас мы в их власти, но справедливость в конце концов всегда торжествует, – утешала его Зося. – И в собачьей жизни не одни только побои и голод, бывают и радости. И потом, разве ты не чувствуешь себя, несмотря ни на что, человеком?

Странно, Зося рассуждала так, будто ничего особенного не произошло. Если б не она, он завыл бы от отчаяния и стал бы в ярости царапать когтями землю.

– Иногда мы бессильны что-нибудь изменить. Сколько ни злись, ни бунтуй, всё равно не поможет. Значит, надо делать то, что от нас зависит. Сейчас главное – поскорей попасть домой.

– Как?! В таком виде?! Но ведь мама тебя не узнает!

– Зато я буду рядом с ней и постараюсь, чтобы она меня полюбила.

Вспомнив, что двойника больше нет и родители беспокоятся о нём, Антось зарычал. Как же он раньше об этом не подумал! Потому что всегда был нехороший. Упрямый! Непослушный! И, став волшебником, тоже думал только о себе. И вот теперь он – злая собака!..

Домой возвращаться решили вместе. Но бездомной собаке и одной-то нелегко прокормиться, а вдвоём – и подавно! И вскоре они изведали муки голода.

Собака, вообще-то, выносливее человека, но Зося скоро устала и остановилась передохнуть.

– Понюхай, как приятно пахнет хвоей, смолой, листьями, – сказала она. – Наверно, запах для собаки – как музыка для человеческого уха. Поднимешь голову, повернёшь вправо-влево – и новый запах. Словно новая мелодия.

– Не мели чушь! – рассердился Антось. – Ничего приятного в собачьей жизни нет. Лучше быть самым разнесчастным человеком, чем псом.

Новые ощущения и ему доставляли удовольствие, но признаваться в этом не хотелось. Между тем чуткий собачий нюх открывал ему много такого, чего он не знал раньше. А сколько различал он разных звуков, недоступных человеку!

Окружающий мир представляется собаке иначе, чем нам, но это вовсе не значит, что она глупее. Признать это Антосю мешала гордость. «Как можно равнять человека с собакой?» – внутренне ощетинивался он.

Голод донимал всё сильнее. И, учуяв дразнящий запах, Антось свернул в лес и под кустом обнаружил ямку, а в ней – зайчат. Есть хотелось страшно, но человек взял в нём верх над зверем, и, тявкнув, он, не тронув зайчат, вернулся на дорогу.

Наступил вечер. Совсем оголодав, они еле плелись, пошатываясь от слабости. Вдруг навстречу – старик с вязанкой хвороста за спиной.

– Передохнуть, что ли, – пробормотал он и, присев на обочину, заметил собак.

– А, пёсики! – воскликнул он и зачмокал, подзывая их. Зося с Антосем подошли.

– Голодные небось… Ну, пойдёмте, покормлю, – сказал он и погладил Антося, а тот в знак признательности лизнул морщинистую руку.

Крякнув, старик взвалил на спину свою ношу и поплёлся дальше. Собаки последовали за ним и вскоре почуяли запах жилья. На краю деревни стояла ветхая избёнка, в ней и жил старик.

– Переночуете у меня, а утром уж не обессудьте – слишком я беден, чтобы кормить вас, – бормотал старик. Забелив воду молоком и покрошив туда хлеба, он подвинул собакам миску. – Чем богаты, тем и рады!

Старик, видно, был совсем одинок. И, обрадовавшись живым существам, стал им жаловаться на свою горькую долю, на детей, которые ушли в город, бросив его здесь, беспомощного и больного.

– В городе оно, конечно, веселей, чем тут, в глуши со стариком-отцом, – тяжело вздыхал он.

Две слезинки скатились по его морщинистому лицу и, упав на собачьи морды, точно обожгли их.

Усталые, измученные, Антось и Зося забылись чутким сном, каким обычно спят собаки. Они слышали, как мышь скреблась под полом, как пропел петух, как протарахтела по дороге телега. И ещё учуяли они запах нищеты и горя. Оказывается, есть и такой запах!

За ночь оба отдохнули, и Антось немного успокоился: «Зося права: не стоит отчаиваться. Жизнь полна неожиданностей. Посмотрим, что будет дальше. Главное, есть цель – добраться до дома».

– Ну, прощайте, собачки, – сказал наутро старик. – Голодом морить живое существо не могу, а кормить мне вас нечем.

Отощавшие, скитались они в поисках пищи из деревни в деревню, от одной хаты к другой. Но к людям приближались с опаской. А завидев собак, спасались бегством.

Чтобы не огрели кнутом, палкой, не запустили камнем или, того хуже, не растерзали деревенские псы, поневоле приходилось держаться подальше от жилья. А значит, лишать себя возможности утолить голод.

– Не горюй, Антось! – ободряла его Зося.

И когда, злясь от унижения, ловил он зубами блох – этих неизменных спутников скитаний, – уговаривала его не сердиться. Никогда людям не понять, какой бесценный дар – руки, позволяющие работать, защищаться и вообще столько всего делать.

Они плелись молча, поглощённые мыслями о еде. «Есть, есть!» – стучало сердце; всё их существо – глаза, уши, ноги – взывало о том же. И погибнуть бы обоим голодной смертью, не набреди они на домик лесничего.

– Откуда вы взялись тут? – удивился он. – Потерялись, что ли?.. А тощие-то какие… кожа да кости. И ведь не дворняги какие-нибудь, – рассуждал лесничий сам с собой и, пожалев их, оставил у себя.

Ах, какое наслаждение – досыта наесться, отоспаться! И вдобавок ещё смыть дорожную пыль: лесничий их выкупал.

– Ну, давайте побеседуем, – подзывая их, сказал наутро лесничий. – Иная собака больше человека понимает. Нынче никого и ничего не жалеют: ни живую тварь, ни дерево. Ради наживы вырубают леса, истребляют зверьё. Совсем люди совесть потеряли!

Через неделю лесничий отправился в город на именины к знакомой актрисе и в подарок повёз ей Антося. «Пускай сама убедится, что собака умней кошки, – думал он. – Кошке безразлично, кто её гладит, знай трётся да мурлычет. А собака всё понимает, только сказать не может».

Пришлось Антосю расстаться с Зосей. Одно утешение: в городе скорее узнаешь, как добраться до Варшавы.

Лесничий запер Зосю в чулан, сел в бричку, велев Антосю бежать следом. Один, без Зоси, он не стеснялся предаваться собачьим радостям. Носился как угорелый, лаял, прыгал, норовя цапнуть лошадь за морду.

У актрисы жилось ему несладко. Три кошки – любимицы хозяйки, – с виду безобидные, благовоспитанные, шипели на него, царапали исподтишка. Словом, всячески отравляли жизнь. И Антось пользовался любым случаем, чтобы убежать в лес, к Зосе.

– Ну, что нового? – встречала она его неизменным вопросом.

– Надо подождать, – был ответ. – Пешком до Варшавы не добраться, слишком далеко, а на поезде ехать – для собак дело непростое.

Лесничий был недоволен частыми визитами Антося.

– Ты опять тут? – ворчал он. – И чего тебе дома не сидится? Кажется, в тепле живёшь, сыт, а всё сюда бегаешь. И дождь, и холод тебе нипочём.

Побывал Антось – и не раз – на железнодорожной станции: хотел убедиться, можно ли незаметно пробраться в вагон и хватит ли под нижней полкой места для двоих.

И вот в тёмную ветреную ночь, под проливным дождём пустились они в путь. Прошмыгнули в вагон, забились под полку – лежат, не шелохнутся. Заметил их только мальчик, который возвращался в город после каникул. И то кусок хлеба или пирога бросит им, то яйцо, колбасу – словом, делился своими припасами. Даже консервную банку с водой изловчился сунуть под лавку.

Но чрезмерная заботливость выдала мальчика, а с ним и его подопечных.

– Ты чего всё вертишься? – ворчали соседи по купе.

– Куда это ты воду таскаешь? – остановил его проводник. – А, собакам… – догадался он. – Собак провозить в вагоне воспрещается. Плати штраф!

– Они не мои, – оправдывался мальчик. – Но ведь они никому не мешают.

– Сказано, нельзя, значит нельзя, и нечего рассуждать!

Шесть остановок проехали безбилетные пассажиры, но и на том спасибо! Как-никак немного отдохнули и подкрепились. А для бездомного пса это уже великое благо. На седьмой их выгнали из поезда, и они побежали вдоль железнодорожного полотна. Бегут и считают телеграфные столбы.

Вечером опять пошёл дождь.

Чтобы укрыться от дождя и холода, они вырыли лаз под прогнившей стеной конюшни, проползли внутрь и притулились к лошади. Та обнюхала их и не прогнала. Зверь зверю скорее поможет, чем человек.

Утром конюх огрел их кнутом. Зося завизжала от боли; Антось оскалился и зарычал.

– А, ты ещё кусаться, бродяга? – разозлился конюх и швырнул в него камнем.

Плохо голодной собаке. Но ещё хуже – больной. Антось ковылял на трёх лапах, и вперёд продвигались они совсем медленно. Деревни обходили стороной: слабого и беззащитного собаки и мальчишки всегда рады обидеть. Может, и не со зла, а просто так, не подумав.

– Больно? – тревожилась Зося.

– Немножко, – отзывался Антось.

А Зося вела себя всё беспокойнее. Убегала вперёд, принюхивалась.

– Антось, след нашей брички! – возбуждённо сообщила она. – Тут проехала Каштанка.

Она полетела бы стрелой, да Антосю за ней не поспеть. Он то и дело останавливался, зализывал пораненную лапу.

– Беги одна.

Но Зося не согласилась.

Иногда короткий путь кажется бесконечно длинным. И только поздним вечером добрались они до Зосиного дома.

Увидев на веранде мать, Зося бросилась к ней. Скулила, лизала ноги, норовила заглянуть в глаза в надежде, что та узнает свою дочку.

Но нет, не узнала! Человек верит только своим глазам. Тем не менее впустила их в дом, накормила и приласкала.

Опять передышка. Сытная еда. И благодаря лечению больная лапа быстро зажила.

– Останься, – просит Зося.

Грустно расставаться, когда столько пережито вместе. Но Антосю пора уже двигаться дальше.

Одному добывать пропитание легче, но собачья доля в одиночестве ещё горше.

Прежде чем добраться до дома, довелось ему узнать, каково сидеть на цепи и быть подаренным злому, избалованному мальчишке, который его мучил. Пережил Антось и самое страшное, что может постигнуть собаку: чуть не стал добычей собачаров.

Что он им плохого сделал? Почему они хотят его убить?

Всё кончено! Петля затянулась вокруг шеи, ещё секунда – решётка опустится и Антось погиб. Но он извернулся, вцепился зубами в руку преследователя – вот когда пригодилась собачья хватка! – и дал стрекача.

Самое приятное воспоминание осталось у него от двух дней, проведённых в избушке пастуха. Было, правда, голодно, зато не били, не мучили. Пастух относился к нему как к другу.

Совсем обессилев, попытался он залезть на станции в вагон, но безуспешно. Один раз дверь оказалась запертой, в другой – его на полном ходу сбросили с поезда.

Наконец Антось добрался до Варшавы.

Вот он, родной город, с его неповторимыми запахами, дорогими воспоминаниями! Боковыми улочками доплёлся Антось до дома. Подполз к двери, приник носом к щёлке, раз-другой царапнул лапой и замер, не в силах пошевелиться: так колотилось сердце.

– Взгляни, кто там скребётся, – послышался мамин голос.

– Пёс какой-то приблудный, – сказал отец и крикнул: – Пошёл прочь! Был бы жив Антось, он бы обрадовался…

Антосю хотелось крикнуть: «Папа! Папочка!» – но вместо этого он жалобно заскулил.

– Голодный, наверно, – сказала мама и бросила ему кость.

Антось, хоть и был голоден, есть не стал: ему нужна была не пища, а родительская ласка.

– Коли не хочешь есть, проваливай!

Антось положил передние лапы отцу на грудь и с мольбой заглянул в лицо.

– Пошёл! – был ответ.

– Может, он бешеный? – испугалась мама.

Антось убежал.

Родители прогнали из дома. Дворник – со двора.

Мир велик, много в нём городов и деревень, много людей и всякого зверья, у каждого есть дом, норка, близкое родное существо. Только у Антося никого нет. Он один на всём белом свете.

К Зосе вернуться стыдно. Да и сил нет на обратный путь.

Побрёл он, сам не зная куда и зачем.

Вспомнил старика, которого они повстречали с Зосей, вспомнил пастуха, мальчика, кормившего украдкой в поезде. Вспомнил тех, кто помогал, кто обижал, и тяжело вздохнул.

От невесёлых дум отвлёк знакомый запах. Оказывается, ноги сами привели его к школе.

Он улёгся в подворотне напротив и стал терпеливо ждать, положив морду на передние лапы. Ждать пришлось долго, и он задремал. Прохожие кто погладит, кто пнёт ногой. Один ласковое что-нибудь скажет, другой буркнет сердито: чего, мол, разлёгся на дороге.

Наконец из школы вышла учительница. И Антось увязался за ней.

Учительница оглянулась, приостановилась и, взглянув на него, пошла дальше. Вот и её дом. У Антося сердце замерло, в глазах потемнело: неужто прогонит?

– Ты ко мне? – проговорила учительница. – Что ж, заходи, гостем будешь.

Оглядев убогую комнатёнку, Антось подумал: «А я-то считал, учителя богатые!»

– Да, пёсик, небогато я живу, – словно отгадав его мысли, сказала учительница. – На моё жалованье не очень-то разгуляешься.

И, покормив его, продолжала:

– Я думала, дети меня полюбят, слушаться будут, если на них не кричать, но ошиблась. На моих уроках шумят, домашних заданий не готовят… Директор уже грозился меня уволить. Строгих учителей слушаются, потому что боятся, а добрых ни во что не ставят.

В вазе на полочке Антось заметил увядшую розу, ту самую, которую, по словам Зоси, на учительский стол положили гномы.

Как давно это было!..

– Учительницей стала я по призванию, а теперь вот работаю по необходимости, ради куска хлеба, – продолжала она. – Раньше по воскресным дням, по праздникам скучала по школе, а сейчас жду не дождусь конца недели. Ученики не ценят хорошего отношения… И Антося нет, а я его полюбила, хотела помочь ему исправиться. Правда, если сам не стараешься, никто не поможет. Да, пёсик, когда-то я была весёлая, а теперь… Теперь ничто меня не радует. – И она заплакала, прижавшись к его морде щекой.

Но у магов и чародеев тоже есть свои законы. И один из них, принятый в 1233 году, гласит: «Если на человека, обращённого в зверя, упадёт человеческая слеза, колдовство теряет силу и он принимает прежнее обличье».