Крайнее утомление повлекло за собой сон. Спал я долго и проснулся освеженный и окрепший, как не чувствовал себя уже несколько дней.

Странное дело! Теперь, когда надежды не оставалось, ко мне вернулось присутствие духа.

Я никогда не устану повторять, что человек надеется до последней минуты. Бессмысленная гибель не совместима с нашим достоинством; нам претит тупая покорность. Многие из нас на фермах, на чужих полях, огородах и фабриках находятся в положении, подобном моему, и им светит яркое солнце, жизнь загнала их в недра трюма, загроможденного чужими богатствами. И что же? Все эти люди прокладывают себе дорогу, по крайней мере пытаются это сделать.

В первый раз я с ненавистью подумал о наглом шкипере в синей куртке и о презрительном добродушии капитана «Инки». Ведь по-настоящему виновник моего несчастья не кто иной, как богатый владелец «Инки», проживающий где-нибудь в Лондоне, в великолепном доме. Капитан и шкипер – его верные слуги; они блюдут его интересы. Я – невыгодный, безденежный пассажир; от меня сомнительный прок, мне не поверили, что я могу быть юнгой и отработать стоимость своего проезда. Если у меня когда-нибудь будет свое быстроходное трехмачтовое парусное судно, я отберу предприимчивых мальчуганов со всего края, обучу их морскому делу, открою им широкие, радостные возможности…

Так мечтал я, но надо было вернуться к действительности. Ничто вокруг меня не изменилось, только голод стал острее, и откуда-то появилась надежда.

Я не мог пробиться сквозь новый ящик с мануфактурой, потому что некуда было выкладывать его содержимое; но оставались еще два неисследованных направления: одно выводило за бочонок с пресной водой, другое – к бортам корабля.

Удастся ли мне проникнуть за бочку, не повредив ее и не расплескав драгоценной влаги?

Мелькнула мысль просверлить верхнюю часть бочки, залезть в нее, а затем пробуравить внутреннюю стенку. Но этот план я отбросил, даже не углубляясь в него: ведь в отверстие, достаточно широкое, чтобы я мог в него пролезть, вода хлынет фонтаном, а если поднимется буря, налетит шквал, то вся драгоценная влага расплещется, на мою погибель.

Не успел я отказаться от этой безумной мысли, как она вызвала к жизни другую, несравненно более обоснованную: просверлить бочонок с ромом. Положение этого бочонка облегчало мою задачу, а потеря алкоголя меня не огорчит. Возможно, что позади бочонка с ромом находится ящик с галетами. Ничто не подтверждало этой догадки, но в известной степени она была вероятной, а сомнение – та же надежда.

Врезаться ножом в дубовую клепку было значительно труднее, чем в рыхлую сосну обыкновенных товарных ящиков. Нож отказывался работать.

Во всяком случае, я уже сделал в нем надрез в поисках второго бочонка с пресной водой и, нащупав этот старый надрез, погрузил в него нож; я трудился, пока прочный дуб не уступил стали; тогда я лег на спину, уперся головой в сукно, наполнявшее мою каюту, и начал барабанить каблуками по бочке. Я таранил ее самым беспощадным образом. Задача была нелегкая: дубовая доска упорно не поддавалась; но эта отчаянная молотьба кончилась тем, что я расшатал одну из клепок, она поддалась, и, удвоив силу ударов, я загнал ее внутрь бочки.

Великолепный душ из крепчайшего ямайского рома был мне наградой за эти отчаянные усилия. Пробоина оказалась настолько широкой, что не успел я вскочить, как ром уже струился потоками и грозил меня захлестнуть. Пряная влага била мне в рот, разъедала глаза. Я ослеп. Меня душил кашель; судорога сжимала горло. Казалось, этому не будет конца.

В моем положении было не до шуток. Однако я невольно вспомнил о герцоге, который в ответ на предложение выбрать угодный ему вид казни, попросил утопить его в бочонке с мальвазийским вином.

Но эта казнь мне не угрожала; ромовое наводнение схлынуло так же быстро, как началось; жидкость свободно уходила в обширное подполье под трюмом и, просочившись вниз, через несколько секунд уже растворилась в соленых волнах моря, которое днем и ночью плескалось подо мной.

Если бы не одежда моя, насквозь пропитанная спиртом, не пряный запах рома, распространившийся по каюте, никто бы не сказал, что сейчас произошло наводнение; но запах был такой сильный и одуряющий, что я начал задыхаться.

Погода была довольно бурная, и качка сильная: немудрено, что бочонок вскоре опорожнился. Минут через десять после спиртного душа в нем уже не оставалось ни капли рому.

Однако в нетерпении моем я не стал ждать, пока бочонок просохнет; днище было уже проломано, и я протиснулся внутрь бочонка, как только прошел мучительный приступ кашля.

Первым делом я постарался нащупать втулку; каковы бы ни были размеры отверстия, все же оно облегчит мою задачу: ведь самое трудное сделать первый надрез на цельном дереве. Я очень дорожил своей остроумной идеей, избавлявшей меня от кропотливого почина. Втулку я нащупал, хотя и не там, где предполагал: она оказалась в довольно удобном месте.

Я выставил ее и с жаром принялся за работу. Силы мои удесятерились; все шло чудесно. Еще недавно я изнемогал от усталости. Куда девалась теперь моя вялость! Дайте мне двадцать бочонков с ромом, и я взломаю их без ножа, голыми руками!

Чем объяснить такую странную самонадеянность? Неужели удачным началом работы? Я давно уже отвык смеяться; даже улыбка в моем положении была бы дикой; а между тем мне было весело, до смешного легко. Все, что я делал, казалось мне игрой, пустяком. Не все ли равно, что ждет меня впереди? Я закрывал глаза на исход моей разведки.

Помню, что, работая, я насвистывал и мурлыкал, а потом вдруг запел, как зяблик. Мрачные мысли рассеялись. Смерть витала далеко, за тысячу миль, и все, что я перестрадал, казалось сном. Я не чувствовал больше голода: он растворился в радостной легкости вместе с усталостью и физической болью.

Внезапно я почувствовал острую жажду. Помню, что я сделал попытку добраться до бочки с водой. Помню, что я стоял, покачиваясь, на дне трюма; но не знаю, напился ли я воды. С той минуты, как я бросил работать, сознание мое помутилось; через несколько секунд я уже лежал в полуобморочном состоянии.