На этот раз выручил голод – великолепный сигнальщик, зовущий нас в атаку в самых трудных случаях жизни. Желудок властно требовал пищи. Приходится взять себя в руки. Подкрепиться галетами я мог бы и стоя, так как сверток всегда был со мной, но жажда принуждала меня вернуться в каюту: там находился мой «винный погреб» – драгоценная бочка, и хотя я был совершенно свободен в своих передвижениях, мог есть и спать, где мне угодно, но на «водопой» мне предстояло каждый раз ходить к бочке.

Нелегко было мне пробраться в свою загроможденную клеть; пришлось разворошить целую груду шерсти, которая стеной воздвиглась между мной и моим жильем. Я раскидывал ее бережно, выгадывая каждую пядь пространства. При необдуманном образе действий я рисковал загнать всю эту шерстяную лавину к себе в каюту, а самому в нее больше не вернуться.

Я потратил довольно много времени, чтобы добраться до бочки. Наконец-то! Пить!..

Утолив жажду, я сразу поник и тут же, стоя, вздремнул, прислонившись к рулонам шерстяной материи.

Все крысиные входы и выходы были плотно закупорены, и ничто не смутило моего сна.

Утром, вернее сказать – в момент моего пробуждения, ибо это мог быть с равным правом и полдень, и вечер, так как часы я заводить перестал, изменив в эти горячие дни своим привычкам и потеряв счет времени, – проснувшись, одним словом, я съел немного галетного крошева и выпил огромное количество воды. Жажду я утолил, но желудок остался недоволен жалкой подачкой.

Я чуть не проглотил последние остатки галет, и потребовалось величайшее самообладание, чтобы вовремя остановиться. До сих пор вспоминаю внушительную речь, которой я себя образумил:

– Несчастный обжора! Необузданная тварь! Глупое животное, недостойное называться человеком! Ты хочешь есть? Пожалуйста, ешь! Но это будет твой последний завтрак!

Эти мудрые рассуждения меня успокоили, и хотя я был далек от того, чтобы прославлять золотую умеренность, но пощадил последние искрошенные крысами галеты.

Итак, прервав неуместное пиршество, с набухшим от воды животом и с горечью в сердце, я залез в очередной ящик с намерением продолжать разведку. Слабость моя увеличилась, голова закружилась, и я лениво расшвыривал штуки сукна, прокладывая себе дорогу.

Ящик одним концом упирался в борт корабля. С этой стороны он не интересовал меня вовсе; меня занимала стенка, обращенная к внутренности трюма, и в этом направлении я устремил свои поиски.

Не стоит затруднять ваше внимание подробным отчетом об этой скучной операции. Я действовал ножом и теми же приемами, как в двух предыдущих случаях; на этот раз я провозился дольше, а результат был тот же самый.

Снова я не мог двинуться ни взад, ни вперед. Сукно и полотно обступали меня со всех сторон.

Полнейший мрак, безвыходность, и новая вспышка отчаяния!

Но этот припадок длился недолго.

Когда-то довелось мне прочесть захватывающе интересную историю о мальчике, заживо погребенном развалинами; выдержав героическую борьбу, он дорвался до солнечного света и в буквальном смысле слова победил смерть. Вспоминаю, что девизом своим он выбрал латинское слово «excelsior!» – означающее: «выше, все выше!».

Это был проблеск, луч света.

«Выше, все выше! – подумал я. – Вот указующий перст, вот спасительное направление! Только продвигаясь по вертикали, я наткнусь на какое-нибудь продовольствие».

Выбора к тому же не было. Вертикаль была единственным доступным мне направлением. С минуту полежав на суконном ложе, я приготовился действовать; а лежать было так мягко и удобно, что вставать не хотелось.

Сколько фунтов стерлингов заплатил бы любой купец за эти ненужные и ненавистные мне товары? Меньше всего я думал о ценности их. Я никогда не чувствовал влечения к торговле и думаю, что недели, проведенные лицом к лицу с товарами в трюме, тому виной.

Итак, немного отлежавшись, я нащупал промежуток между досками в днище верхнего ящика и погрузил в него нож. Когда расщеп показался мне достаточно широким, я ухватился за доску обеими руками и потянул ее к себе. Она поддалась.

Проклятье! Неудача за неудачей!

Гадать не приходилось. Тюки с полотном или куски материи нависли надо мной всей своей плотной, непроницаемой массой. Не все ли равно – мраморный холодок мадаполама или теплые складки сукна. Все одинаково бездушно, гибельно, враждебно!

Чертова мануфактура!

Теперь оставался лишь первый ящик, в котором я обнаружил сукно, и ныне пустой, так называемый «ящик с галетами». Покрышка его была еще не взломана; я не знал, что стоит на нем, и это неведение позволяло мне надеяться.

Я храбро двинулся исследовать две последние возможности, но судьба мне не улыбалась: в первом случае я тоже обнаружил ненавистное сукно, во втором – прекрасное голландское полотно. Я готов был выть от отчаяния.