Даже в забытьи моем, помня о крысе, я вскоре очнулся и больше не сомкнул глаз. Помимо этого, острая боль в мизинце не дала бы мне уснуть. Рука воспалилась и распухла по самый локоть и мучительно горела. Мне ничего не оставалось, как терпеть, и я запасся мужеством, зная, что воспаление рано или поздно пройдет.

Известно, что самую острую физическую боль иногда переносят легче, чем другие страдания. Так было и со мной. Страх перед возвращением крысы мучил и поглощал меня совсем по-иному, чем моя рана, и, отвлекая мое внимание, почти заглушал боль. Немудрено, что я позабыл об укушенном мизинце.

С минуты пробуждения я начал настойчиво обдумывать, как изловить, ущемить, взять в плен моего врага. Я был уверен, что он вернется меня мучить, и вскоре получил новые доказательства его присутствия.

Море было по-прежнему спокойно; но время от времени сквозь мерный его плеск прорывались другие характерные звуки – это лапки: чьи-то лапки семенили по доскам ящика, и раздавался короткий пронзительный писк – типичный голосок крысы.

Я затрудняюсь назвать другой, более неприятный по тембру голос. Но в моем положении он показался мне вдвойне отвратительным.

Вы, пожалуй, смеетесь над моими ужасами, но я никак не мог от них отделаться; чутьем моим я понимал, что соседство проклятой крысы так или иначе подвергнет меня смертельной опасности, и, как вы увидите, эти страхи не были химеричны.

Больше всего я боялся, что гнусный зверек нападет на меня во время сна; покуда я бодрствовал, враг был не так опасен. В худшем случае крыса меня укусит, я буду защищаться, и у меня есть все основания думать, что, повозившись хорошенько, я ее убью. Но при мысли о том, что маленькое чудовище перегрызет мне, спящему, горло, – кровь леденела в моих жилах. Между тем я не мог бесконечно бодрствовать и быть начеку; чем больше я буду бороться с дремотой, тем глубже будет мой сон и тем серьезнее опасность. Только уничтожив крысу, я смогу заснуть с легким сердцем.

И вот я начал изыскивать средства к ее уничтожению.

Напрасно ломал я голову; мне представлялся только самый элементарный способ: напасть на врага и задушить его руками. Если бы я знал, что сразу сдавлю крысе горло и что она меня не укусит, я, пожалуй, решился бы ее задушить. Но этой гарантии я как раз не имел. В кромешной тьме мне придется действовать на ощупь, и крыса, конечно, пользуясь моей беспомощностью, искусает меня как может.

К тому же мизинец был в таком состоянии, что я сомневался и в возможности задушить врага.

Я подумал о том, как хорошо было бы иметь пару грубых, толстых перчаток. Но какие там перчатки! Отбросим мечтания.

Однако нет. Неудачная мысль навела меня на другую: от перчаток – к обуви! Напялив на руки башмаки, я предохраню пальцы от острых зубов грызуна, а если мне удастся зажать зверька между подошвами, я выпущу его не иначе как мертвым. Идея была прекрасная, и я приготовился ее осуществить.

Заготовив на всякий случай башмаки, я занял позицию возле выхода, которым, по моим предположениям, должна была воспользоваться крыса. Вы, конечно, помните, что я старательно законопатил все другие отверстия; я намеревался к моменту появления крысы в моей каюте-трюме заткнуть курткой и этот последний выход; затем, быстро напялив на руки башмаки, оглушить зверька ударами и бить его, пока он не испустит дух.

И странное дело! Крыса как будто сознательно поспешила принять мой вызов. Обнаглела ли она до такой степени или же это рок увлекал ее к гибели – не знаю.

Во всяком случае, не успел я закончить моих военных приготовлений, как лапки, засеменившие по шерстяным рулонам, и знакомый мне отвратительный писк известили меня о том, что грызун покинул свое убежище и находится в моей келейке. Я слышал, как крыса металась из угла в угол, раза два пробежала по моим ногам. Но, прежде чем обратить на нее внимание, я тщательно заткнул последний выход, остававшийся ей для бегства, потом напялил на руки башмаки и только тогда, в полной боевой готовности, приступил к разведке.

Великолепно зная все закоулки моей каюты, малейшие впадины и щелки в ее стенках, я не замедлил обнаружить противника. По плану моему я должен был приплюснуть зверька подошвой одного из башмаков, придавить его другой и жать его до тех пор, пока он не издохнет. План был вполне обдуманный, но, к сожалению, он не принес ожидаемых плодов.

Мне, правда, удалось придавить зверька подошвой, но мягкая волокнистая ткань, устилавшая пол моей тюрьмы, поддалась под тяжестью чудовища, и крыса выскользнула, испустив пронзительный писк, который и посейчас отдается в моих ушах.

В следующий раз крыса напомнила о себе, вскарабкавшись мне на ногу и, что было несравненно хуже, забравшись под штанину.

Холодок пробежал по моей спине. Однако, вынужденный действовать, я, ввиду такой дерзости, отшвырнул башмаки, ставшие мне помехой, и схватил зверька руками как раз в ту минуту, когда он подобрался к колену. Я преградил ему дальнейший путь, хотя, к удивлению моему, он оказал отчаянное сопротивление, обнаружив фантастическую силу. Отвратительный писк произвел на меня худшее впечатление, чем все остальное.

Материя штанов в известной степени предохраняла пальцы от новых укусов, но крыса внезапно вгрызлась мне в мясо и до тех пор меня терзала, пока не потеряла способность двигаться. Только тогда, когда мне удалось схватить ее за горло и окончательно задушить, я почувствовал, как челюсти зверька медленно разжимаются, и понял, что противник мертв.

Я выпустил из рук отвратительный комочек, вытряхнул его из штанины, вынул куртку из отверстия, которое перед тем законопатил, и выбросил мертвую крысу туда, откуда она пришла.

Почувствовав невероятное облегчение, уверенный в том, что ничто теперь не смутит моего покоя, я приготовился крепко заснуть, надеясь вознаградить себя за бессонницу предыдущей ночи.