Да, это была крыса! Чудовище достаточно ясно себя проявило. Я узнал его по шелковистой шерстке, едва прикоснулся к нему пальцами; но омерзительное создание не замедлило подтвердить мои догадки: не успел я разжать пальцы, как два острых клыка прокусили насквозь мой мизинец и раздался пронзительный писк, от которого я содрогнулся.

Я швырнул отвратительного зверька в дальний угол моей тюрьмы-каюты, забился в противоположный уголок, возможно дальше от страшной гостьи, и, трепеща, стал прислушиваться, не обратится ли она в бегство.

Нужно вам сказать, что крыса, посетившая меня в трюме, была на редкость крупным и откормленным экземпляром. Я убежден, что она была не меньше котенка средней величины.

Оправившись от первого потрясения, я разорвал свою рубашку и перевязал мизинец. Рана причиняла мне неимоверные страдания, ибо крысиный укус не менее мучителен, чем укус скорпиона.

Стоит ли говорить, что после этого происшествия сон отлетел от меня далеко. Лишь к утру я позабылся тяжелым сном, чтобы вновь очутиться во власти кошмара: какие-то крысы перегрызали мне горло, душили меня, потом они превращались в крабов; злые клешни и острые зубы терзали мое тело; я просыпался, обливаясь холодным потом.

Просыпаясь, я прислушивался, не возвращается ли гнусный зверек, но крыса ничем о себе не заявляла в течение ночи. Возможно, что я стиснул ее достаточно сильно, чтобы дать ей хороший урок, и что это героическое усилие навсегда отвадило ее от меня. Я убаюкал себя этим утешительным предположением. И хорошо сделал: надо было успокоиться, иначе вряд ли удалось бы скоро уснуть.

Исчезновение галет теперь разъяснилось самым недвусмысленным образом. Ключом ко всему было присутствие грызуна: пропавшие галеты и наполовину загубленные башмаки – все, в чем я винил неповинную мышь, было делом крысы. Крыса, очевидно, паразитически жила за счет моего скромного хозяйства, причем я и не догадывался об этом[50].

Одна настойчивая мысль вытеснила все остальные: как воспрепятствовать возвращению крысы, как изловить ее или, по крайней мере, удержать в известном отдалении? Я бы отдал сейчас два года жизни за крысоловку или какой-либо капкан, но так как никто не собирался осчастливить меня таким драгоценным подарком, мне предстояло выдумать что-нибудь самому, чтобы избавиться от омерзительного соседства. Я намеренно говорю о соседстве, ибо я был уверен, что крыса притаилась неподалеку от моей каюты; возможно, что нора ее находилась в каком-нибудь метре от моего изголовья; всего вероятнее, она ютилась под ящиком с галетами.

Но напрасно изводил я себя этими мрачными предположениями; я ничего не мог изобрести: мысль отказывалась работать. Конечно, всегда оставалась возможность поймать зверька, если он вздумает снова на меня прыгнуть; но физическое отвращение было слишком сильно: я не схвачу крысу голой рукой.

Я твердо установил, что, спасаясь, крыса юркнула между бочками, и мне думалось, что вернется она той же дорогой. Таким образом я пришел к заключению, что, заткнув все прочие отверстия и щели кусками шерстяной материи, я заставлю врага волей-неволей избрать именно этот путь. Определенность всегда приятна. Я действовал как хороший стратег, который, готовясь к бою, отрезает у противника все возможности, кроме одной.

Как только крыса ко мне пожалует, я заткну шерстью последний выход, и каюта моя обратится в ловушку. Но в какое дурацкое положение я себя этим поставлю! Ведь я буду сам метаться в ловушке, подобно крысе, и только отчаянная схватка между нами решит мою судьбу. В исходе борьбы я, правда, не сомневался: я был достаточно силен, чтобы задушить зверька; но прежде он меня всего искусает. Боль в мизинце заставляла меня отнестись к этому плану с большой опаской.

Но как же обойтись без крысоловки? Я мучился этим вопросом на своем мягком шерстяном ложе; о сне не могло быть и речи.

Крыса вернется, страх нарастал.

С этими мыслями я провалялся всю ночь, пока наконец не погрузился в полудремоту – состояние мучительное, среднее между забвением и бодрствованием, не освежающее и не укрепляющее нас.