Меня мучила бессонница; сон бежал от моих глаз. Я напряженно думал о таинственном исчезновении галеты. Я называю его таинственным, потому что был убежден, что не съел ни одной крошки – значит, пропажа должна была объясниться другим способом. Однако я ровно ничего не понимал: в трюме я был один, никто в него не мог проникнуть. Кто же, спрашивается, похитил мою галету? Но вдруг мне пришло в голову дикое предположение: я вспомнил приснившегося мне краба, – неужели он существует на самом деле? На дно морское я не погружался: я лежал сухой и здоровый в глубине набитого товарами трюма и краба видел, конечно, во сне. Но в известной части мой кошмар мог быть вызван действительностью, и появившийся каким-то чудом в трюме краб посягнул на мой ужин.

Матросские галеты отнюдь не являются привычной пищей краба; но крабу, заброшенному через какой-нибудь иллюминатор в трюм, не приходится привередничать, и галету он мог уничтожить за неимением выбора.

Эти размышления и острое чувство голода не давали сомкнуть мне глаз. Наконец я все-таки забылся тяжелым, недобрым сном, вскакивал, бормотал, стонал…

В одно из этих пробуждений мне послышался не то шорох, не то царапанье, резко отличавшиеся от однообразных и хорошо мною изученных звуков, к которым я привык в темноте. Море было спокойное, и непривычный звук не только выделялся из мерного плеска воды о борта, но и ни в коем случае не мог быть отождествлен с тиканьем моих часов, как нельзя более отчетливым.

Это было легкое царапанье, как я сразу сообразил, и доносилось оно из угла, где стояли мои башмаки. Кто-то глодал кожу. Неужели краб?

При этой мысли я окончательно проснулся, приподнялся, насторожился и приготовился броситься на вора, ибо я был убежден, что существо, копошившееся около башмаков, кем бы оно ни являлось, – крабом или не крабом, – имело дерзость лишить меня ужина.

Легкий грызущий звук прекратился, потом снова усилился и, вне всяких сомнений, исходил из угла, где стояли башмаки.

Все замерло. Я приготовился к войне. Как только звук возобновится, я ринусь на врага и уничтожу его, кто бы он ни был.

Напрасно я ждал, затаив дыхание, и уговаривал себя запастись терпением; напрасно вслушивался в гнетущую тишину: звук больше не повторялся. Я нащупал свои ботинки – они стояли на месте; я пошарил рукам вокруг – все предметы сохраняли обычное положение; я исследовал свое «мануфактурное» ложе, обшарил все углы – никаких признаков живого существа.

В высшей степени заинтригованный, я еще некоторое время чутко вслушивался, но звук упорно не повторялся; я снова заснул тем же горячечным сном, ежеминутно пробуждаясь; но вдруг подтачивание и царапанье возобновились отчетливее, чем когда-либо, и более, чем когда-либо, я был уверен, что звук исходит из моих башмаков. Стоило мне только шелохнуться, сделать малейшее движение – и звук прекращался: вновь тишина, темнота, ничего…

– Вот оно что! – воскликнул я, наконец догадавшись. – Это ни в коем случае не краб: краб слишком медлителен и неповоротлив, чтобы обращаться в такое стремительное бегство: безусловно, это мышь. Как странно, что я не догадался сразу!

Меня сбил с толку сон: образ краба проскользнул из сновидения в мое сознание, затемнил мои выводы и заставил пережить ненужную тревогу.

В самом благодушном настроении я улегся снова с твердым намерением заснуть, не смущаясь соседством маленького грызуна.

Но едва только я опустил голову на штуку шерстяной материи, служившую мне подушкой, как царапанье возобновилось. Мышь пожирала мои несчастные башмаки, и по тому, как старательно она работала, я мог сообразить, что убыток будет серьезный. Хотя в данную минуту обувь была не нужна, но ведь рано или поздно мне предстояло выйти к людям на палубу, сойти с ними на перуанский берег. И, по милости какого-нибудь мышонка, я вовсе не хотел щеголять среди перуанцев в рваных башмаках. Прекратим безобразие! Я вскочил и бросился на грызуна.

Но мне не удалось поймать даже хвост изворотливой мыши: она юркнула в пустоту, образованную бочонком с ромом и внутренней обшивкой трюма.

Я бросился к своим башмакам и с огорчением убедился, что верх почти весь изъеден. Энергичная, однако, у меня соседка! Это, пожалуй, рекорд для мыши – в такой короткий срок произвести столь серьезное опустошение. Ведь когда я искал галету, башмаки были в полной сохранности, а тому ведь не более как пять-шесть часов. Возможно, что кожей моих башмаков лакомились несколько мышей, даже весьма вероятно.

Чтобы обеспечить себе спокойный сон и предохранить башмаки от дальнейшего разрушения, я положил их под голову, прикрыв рулоном мануфактуры, на котором спал. Закончив эту операцию, я сладко задремал.

На этот раз я уснул довольно крепко.

Внезапно меня разбудило странное ощущение: казалось, что по бедру моему пробегают чьи-то маленькие лапки.

Окончательно разбуженный этим неприятным ощущением, я все же продолжал лежать спокойно, ожидая, что оно повторится.

Очевидно, мышь по чутью в темноте подбирается к моим башмакам. Отрадного в этом было мало, но я решил не мешать до поры до времени беспокойной гостье и подпустить ее вплотную, так как преследование не имело смысла. В намерения мои вовсе не входило ее убивать: я хотел лишь потянуть ее легонько за ушко или же ущемить немножко, чтобы отбить охоту к надоедливым посещениям.

Довольно много времени прошло без всяких неприятностей. Но вдруг мне показалось, что терпение мое будет вознаграждено: легкое движение в складках шерстяной ткани свидетельствовало о том, что мышь продолжает путешествие; меня как будто даже царапнули ее коготки. Одеяло еще сильнее заколыхалось, что-то скользнуло по моей щиколотке и перескочило на бедро; зверек был, по всей видимости, слишком тяжелым для мыши, но рассуждать мне было некогда, надо ловить момент: теперь или никогда я поймаю втирушу.

Рука моя протянулась, пальцы скрючились – и какой ужас, какое омерзение! – вместо маленькой, безобидной мышки – зверек величиной с котенка; без сомнения, это огромная крыса.