Уже девятый день тянулось это до одури однообразное существование. Единственным звуком, долетавшим до моих ушей, был ропот волн, разбивавшихся над моей головой, да, повторяю, над моей головой, потому что я затерялся в самых недрах трюма, много ниже уровня воды.

Иногда я смутно различал глухой звук от тяжелых предметов, передвигаемых на палубе, а в тихую погоду я слышал – или воображал, что слышу, – колокол, означавший смену вахты; скорее всего, это была галлюцинация слуха: звук был настолько призрачен и приглушен, что я затрудняюсь назвать его звоном колокола, хотя и слышал его во время штиля.

Зато я улавливал малейшие колебания погоды: я мог сказать, когда свежеет бриз, с такой же точностью, как если бы сидел на грот-мачте. По раскачке корабля, по треску оснастки я заключал о силе ветра и о характере морского волнения.

На шестой день моего календарного счета, то есть на десятый с момента отплытия, случился шторм в полном смысле слова; он продолжался двадцать четыре часа. Бывали минуты, когда я думал, что судно пойдет ко дну: все гудело вокруг меня. Ящики и бочки, загружавшие трюм, со страшным грохотом колотились о стенки моей тюрьмы, а могучие валы – «морские львы», как их обычно называют матросы, – яростно обрушивались на борта «Инки», словно хотели ее разбить в щепы.

Я был убежден в неизбежности кораблекрушения; легче почувствовать, чем описать то, что я пережил; ужас мой был беспределен. Каково было мне сознавать, что, когда «Инка» пойдет ко дну, я, замурованный в узком гробу среди ящиков трюма, не смогу предпринять ни малейшей попытки к спасению! Уверен, что при такой же силе шторма, но на палубе или в каюте с матросами, я не испытал бы и половины страха.

В довершение несчастья возобновились приступы морской болезни, которой всегда подвержены новички на море. При усилении качки это отвратительное страдание возвращается иногда в середине плавания, когда пассажир, казалось бы, уже освоился с морем.

Все знают, что такое морская болезнь, но самые лучшие врачи не знают, как облегчить страдания путешественников. А у меня под рукой не было даже лимона или коньяка, ни других сомнительных лекарств.

Два мучительных дня и одна напряженная ночь – и ветер стих: шторм сменился затишьем; даже плеск воды, рассекаемой плывущим кораблем, прекратился, но качка все же продолжалась, и ящики с бочками по-прежнему грохотали: это волнение – неизбежное последствие всякой бури – иной раз более опасно для судна, чем самый шторм. Большие валы без гребней перекатываются через палубу, что является величайшей опасностью для парусника.

Между тем море постепенно успокоилось, и через какие-нибудь двадцать четыре часа судно скользило по глади вод с невозмутимой легкостью. Меня перестало тошнить, и я приободрился. Пока длился шторм, я не сомкнул глаз: свист ветра, грохот на корабле и страх мешали мне уснуть. Теперь, когда все вошло в норму, я уснул немедленно, изнуренный морской болезнью.

Сны, посетившие меня, были не менее кошмарны, чем только что пережитое. В них сгустились все мои опасения во время бури: я тонул без малейшей надежды на спасение; хуже того – я находился уже на дне моря, был мертв и сознавал это; я различал все, что меня окружало; видел чудовищ, гигантских спрутов и крабов; они приближались ко мне, шевеля цепкими клешнями. Один из них был особенно настойчив – самый крупный, свирепый и угрожающий. С каждой секундой он ко мне приближался; вот он достиг моей руки, и я почувствовал его щиток на своих пальцах, но не сумел шевельнуться; он уже вскарабкался на запястье и полез выше по моей распростертой руке. Безусловно, он собирался вцепиться мне в горло или в лицо; я это видел по хищным взглядам, которые он метал то на лицо мое, то на шею и, несмотря на отвращение, не мог его сбросить. Мускулы не сокращались; вполне естественно: ведь я утонул…

Грудь… шея… горло… он душит меня! Я с криком проснулся, выпрямляясь на своем ложе. Не сомневаюсь, я вскочил бы на ноги, если бы позволила высота каюты; но я ушибся затылком о балку и тотчас же вновь распластался на суконной подстилке.

Несколько минут я пролежал неподвижно в том переходном состоянии, когда мы уже сознаем, что кошмарное сновидение не угрожает нам непосредственной опасностью, и все же не можем отрешиться от ощущения гибели, которая вплотную надвинулась на нас.