Результат моих вычислений был более чем удовлетворительный: не считая воды, которая пролилась, и той, которую я уже выпил, оставалось двадцать четыре с лишком галлона, то есть при ежедневном пайке в полгаллона хватит на сто шестьдесят дней, а если обойтись четвертью, то на триста двадцать. Почти на год.

Полкварты на каждую еду – это вполне достаточная порция, а плавание никогда не затянется на триста дней; даже кругосветное плавание занимает меньше времени.

Итак, какова бы ни была длительность путешествия, от жажды я, безусловно, страдать не буду.

С большими основаниями я мог опасаться голодовки: галет у меня было в обрез. Однако, при моей умеренности, их все-таки могло хватить, и на этом я успокоился.

Несколько дней я провел в сравнительной беспечности под влиянием этих радужных открытий и, несмотря на всю мучительность моего заточения, в котором часы казались днями, а дни – неделями, кое-как приспособился к новому образу жизни.

Я развлекался тем, что следил за часами, считая не только минуты, но даже секунды. К счастью, со мной был подарок матери – карманные серебряные часы, оживлявшие мое одиночество своим бодрым тиканьем.

«Никогда еще лепет часов так радостно не отдавался в моих ушах, никогда еще он не звучал так отчетливо!» – признавался я с удивлением.

И я был прав: каюта моя отличалась прекрасным резонансом. Стрекотание крошечного механизма усиливалось, отраженное ящиками, бочками и деревянными переборками.

С какою нежностью я заводил часы, не дожидаясь, пока раскрутится вся пружина, боясь испортить их: ведь если они остановятся, я собьюсь со счета. Не подумайте, что для меня имело какое-нибудь значение знать точное время. Пылает ли солнце во всей своей славе или же клонится к горизонту – это было мне безразлично: ни один лучик не проникал в мою глухую нору, и все-таки я по-своему различал день от ночи.

Все это удивляет; вы отказываетесь понять, каким образом я отмечал это чередование, ибо за неопределенно долгий период моего пленения я ни разу не вспомнил о часах.

Дело в том, что я с детства привык ложиться к десяти вечера и вставать в шесть утра. Этот режим соблюдался в отцовском доме и на ферме у дядюшки с неукоснительной точностью. Мудрено ли, что к десяти часам вечера меня начинало клонить ко сну? Привычка вкоренилась так глубоко, что брала свое, несмотря на резкую перемену обстановки. Она быстро о себе напомнила: сонливость возвращалась регулярно, и каждый раз, когда меня одолевала дремота, я заключал, что время подошло к десяти вечера.

Никто и ничто не могло меня разбудить: просыпался я без всякого внешнего повода, бодрый и свежий; отсюда я сделал вывод, что сплю на новоселье столько же, сколько и дома, а именно – восемь часов, и что пробуждение мое приходится на шесть часов утра. Таким образом, мой организм являлся как бы живыми часами, и я поставил по ним свою серебряную «луковицу».

Наблюдение за часами было лишено для меня всякого практического смысла, но доставляло мне огромное нравственное удовлетворение: приятно в моем положении скинуть сутки со счета; каждый раз, когда стрелка дважды обходила вокруг циферблата, я делал зарубку на специально вырезанной планке. Стоит ли вам рассказывать, как дорожил я этим деревянным календарем? Я нанес на него задним числом четыре отметки, учитывая первые четыре дня, проведенные мною в трюме, и впоследствии убедился в точности моего исчисления.

Таким образом прошла приблизительно целая неделя.

Грузные, томительные часы медленно ползли во мраке, подавляя меня нестерпимой скукой, которую я смиренно переносил.

Как и следовало ожидать, всего труднее мне было привыкнуть к абсолютному мраку; вначале я также страдал от невозможности выпрямиться во весь рост и роптал на жесткое ложе; второе несчастье было, впрочем, поправимо.

Ящик, который, как вы помните, находился позади моей кладовки, то есть галет, был наполнен толстой шерстяной тканью, плотно скатанной в рулоны, какие мы видим на полках у мануфактурщиков. Отчего не воспользоваться ими как подстилкой и не сделать более комфортабельным спартанское ложе.

Сказано – сделано: я выложил галеты из первого ящика, расширил уже подготовленный пролом во втором и не без труда выдернул ближайшую штуку материи. Другие пошли легче; вскоре их набралось достаточно для самой мягкой постели. На все это я потратил часа два; но теперь в распоряжении моем были отличный ковер и тюфяк, быть может не менее дорогой, чем у владельца «Инки», ибо я чувствовал под рукой чистейшую шерсть высокого качества.

Водворив галеты обратно в ящик, я выстелил пол вчетверо сложенной тканью – ворсистой, плотной, мягкой – и с блаженством растянулся на своем дивном ложе.

Только к кромешной тьме я никак не мог привыкнуть. Трудно понять, что испытывает человек, надолго погруженный в абсолютную темноту; теперь я понял, почему темный карцер является одним из самых жестоких наказаний для арестантов. Неудивительно, что узники, проведшие долгие годы в темных одиночках, седеют и сходят с ума. Только лишившись света, человек сознает, до чего он ему необходим.

Если бы хоть тусклую коптящую лампочку, если бы хоть жалкий огарок – и часы показались бы менее томительными! У меня было ощущение, что эта вечная ночь обволакивает зубцы и колесики моих часов, замедляет их ход и тормозит течение времени. Этот мрак, в котором растворялись очертания предметов, причинял мне почти физическую боль, невыразимое страдание, и только проблеск света мог меня исцелить. Я уподобился горячечным больным, в томительном бреду считающим минуты, ожидая, когда наконец зарозовеет больничное окно.