Все это было, конечно, сном; нелепо предположить, что по мне полз настоящий краб; я это отлично понимал и все-таки не мог отделаться от вполне реального ощущения. Рука моя и обнаженная грудь еще хранили след своеобразного раздражения, словно по ним пробежал зверек с когтистыми лапками, и, наперекор здравому смыслу, я все же подозревал, что сон мой пересекался с действительностью.

Физическое ощущение было настолько острым, что я проснулся с протянутой рукой, хватая шерстяное покрывало, силясь поймать чуть не задушившего меня зверька.

Спросонья я все еще думал, что это краб; по мере того, как мысли прояснялись, я понимал нелепость этой догадки. А впрочем… отчего же крабу не очутиться в трюме: его могли занести нечаянно вместе с грузом. А может, кто-нибудь из матросов принес его для забавы, краб потом ускользнул, забился в щель, спрятался в одном из бесчисленных закоулков трюма. Пищу он мог найти в воде, скопившейся на дне трюма, а возможно, что крабы способны жить «воздухом», как хамелеоны. Но, поразмыслив, я отбросил и эти предположения, как явно нелепые; я все еще нахожусь под впечатлением сна, и, если бы не образы, подсказанные кошмаром, мне бы и в голову не пришло заподозрить присутствие краба в трюме. Какой вздор! Разве я не поймал бы живого, настоящего краба?

Правда, в стенках каюты моей были две лазейки, достаточно широкие, чтобы в них мог пролезть даже крупный экземпляр краба; но я ведь проснулся сразу; а медлительный обитатель морского дна не способен на такую прыть.

Никакого краба не было. В каюте все благополучно.

Но кто-то карабкался ко мне; я в этом уверен.

Кошмару я не удивлялся: он был навеян страхами во время бури; образы его вполне подготовлены моим переживанием.

Взглянув на часы, я убедился, что вместо обычных восьми часов проспал целых шестнадцать. Неудивительно, что я проголодался.

Сегодня я не удовольствуюсь ординарным пайком: это выше моих сил. Стыдно признать, но я уничтожил четыре галеты. Говорят, что морская болезнь обостряет аппетит; вот вам доказательство: четыре галеты едва умилостивили мой желудок, а если бы не благоразумие, я съел бы и двенадцать.

Жажда тоже разыгралась, и я выпил тройную порцию; в этом невинном роскошестве не было ничего угрожающего, так как запас воды значительно превышал минимум, необходимый для путешествия, конечно, при условии, что вода не будет расплескиваться; между тем пил я, в сущности, немного, но утечка была большая. Не во что было набирать воду: ни стакана, ни чашки; когда я вынимал втулку, вода била фонтаном, и много ее пропадало, прежде чем я успевал прильнуть губами к струе. Наконец я задыхался под сильным напором струи; глотал второпях и отходил от бочки весь мокрый, к великому моему неудовольствию и в ущерб экономии.

Необходим какой-нибудь сосуд. Сначала я подумал о праздно валявшихся башмаках, но хотя я и не был чистоплюем, – подобное применение обуви мне претило.

Сгорая от жажды, как несколько дней назад, я напился бы из чего угодно; но сейчас, когда воды было вдоволь, я хотел пить с комфортом, как благовоспитанный мальчик. Однако грязную посуду можно вымыть, и лучше пожертвовать некоторым количеством воды, чтобы отмыть башмак, чем терять ее систематически при каждом «водопое».

Я уже принялся за дело, когда внезапно меня осенила более остроумная идея.

Отчего не смастерить чашку из сукна, служившего мне покрывалом? Я заметил, что оно не пропускает воду: вода, просочившаяся из бочки на мое ложе, застаивалась в складках материи, и, ложась спать, я выплескивал ее, как из стакана. Вырежу кусок сукна, сверну из него подобие чаши и буду ею пользоваться.

Я вырезал из штуки сукна достаточно широкую полосу, свернул ее в рожок наподобие тех кульков, в которых бакалейщики продают сахар, и, загнув его кончик, подвязал для прочности остатком шнурка от башмаков.

Получился своеобразный кубок: он послужит мне не хуже, чем бокалы из богемского хрусталя или японская чашка. С той поры я пил уже спокойно, не захлебываясь и не теряя ни капли драгоценной влаги, от которой зависела моя жизнь.