Передышка была весьма короткой – меня разбудил кошмар; но действительность, к которой я вернулся, была ужаснее сна.

Я не сразу сообразил, где нахожусь; повел рукою и вспомнил весь ужас положения: со всех сторон меня обступали тюремные стены «каюты». Хорошо, что я был недомерок: мальчугану нормального роста здесь было негде повернуться.

Как только я осознал свое положение, я снова закричал: ведь я по-прежнему надеялся, что меня услышат, не подозревая, как вам уже известно, о многоэтажном грузе, громоздящемся над моей головой, и о том, что все палубные люки плотно закрыты.

Благодарю судьбу, что горькая правда не открылась мне сразу: она могла свести меня с ума; проблески надежды, вспыхивая во мраке, облегчали мои мучения и сберегли рассудок до той минуты, когда я трезво взглянул на вещи и принял решение бороться за жизнь.

Так же как перед сном, я звал на помощь пронзительно, до хрипоты, и, снова отчаявшись, что меня услышат, впал в то же состояние безразличия и тупости, как и тогда перед сном.

Но физические муки напоминали о себе и сквозь эту тупую спячку, особенно жажда, коварнейшая из всех пыток.

Все, кому приходилось страдать от жажды, – путешественники, исследователи пустынь, участники трудных походов, – в один голос утверждают, что жажда – худшее из лишений. Воображение оказывает человеку, томимому жаждой, плохую услугу: влага, ледяная вода, в ковше или в запотевшем стакане, рисуется ему с такой соблазнительной живостью, что он вдвойне изнемогает: тысячу раз путешественник мысленно утоляет жажду и тысячу раз убеждается, что воды нет.

Никогда я не думал, что отсутствие глотка воды может причинить такие страдания. Но теперь я понял, что в рассказах путешественников и потерпевших кораблекрушение, горько сетующих на жажду, все – чистая правда.

Как все английские дети, я вырос в местности, богатой ручейками и источниками, и длительной жажды не изведал.

Иной раз у меня пересыхало в горле, когда заиграюсь, бывало, в поле или на морском берегу; но это мимолетное неприятное ощущение вполне вознаграждалось дома стаканом ключевой воды, и даже отрадно было его терпеть, зная, что впереди тебя ждет утоление. Редко-редко мне приходилось пить застоявшуюся воду.

Но перенеситесь мысленно в другие условия: вообразите, что нет кругом ни озера, ни ручейка, ни ключа, ни фонтана, ни даже канавы с гниющей водой; вообразите, что от ближайшего колодца вас отделяют сотни километров, – и ваши переживания примут другую, остроболезненную окраску.

Возможно, что я и дольше оставался без воды, но никогда еще мне не грозило чудовищное нарастание жажды без возможности ее утолить.

Голод еще не успел разыграться. Оставалось немного сухарей в кармане, но будь я и вдвое голоднее, я бы остерегся есть всухомятку, чтобы не разжечь жажды, – так ведь случилось в последний раз.

– Воды, воды! – хрипел я, и она казалась мне драгоценнейшим благом в мире.

О муки Тантала!..[49] Правда, воды у меня не было перед глазами, но я слышал, как она плещется в борта корабля. Пусть соленая, морская, пусть негодная для питья, – но все-таки вода, и это бульканье, это раздражающее журчание так близко, за стенкой моей тюрьмы, обостряло физическую пытку.

Безусловно, жажда меня убьет: весь вопрос во времени. Сколько продлится моя агония? Я слышал, что жажда убивает чудовищно медленно, что человеческий организм, лишенный воды, проявляет иногда чрезвычайную живучесть, силился вспомнить кой-какие случаи, рассказы… Сколько же я продержусь? Дней шесть или семь, должно быть. При этой мысли я содрогался: еще неделя таких мучений! Это выше моих сил. Пусть лучше смерть положит конец страданиям!

Однако надежда воскресла: когда отчаяние мое достигло предела, до слуха долетел ничтожный звук, звук, изменивший направление моих мыслей, наполнивший меня блаженством – безмерным, как пережитая мука.