Я прислонился к одному из распоров корабля, к балке, пересекавшей мою «каюту», деля ее на две почти равные части: я это сделал, чтобы переменить положение, утомившись лежанием на голых досках. С момента моего пробуждения в трюме я испробовал тысячу положений, но не нашел удобного: пробовал стоять, пригибая голову, всячески горбился, сутулился, вытягивался на спине, ложился ничком, свертывался ужом – все напрасно.

Голова моя свесилась набок, и висок прижался к большой дубовой бочке, в которую я уперся плечом.

Ухо прильнуло к холодным дубовым клепкам. Не мудрено, что я расслышал звук, вернувший меня к жизни.

Как легко было определить природу чудесного звука, поразившего мой слух: это бульканье жидкости, бульканье влаги в бочке при покачивании корабля.

Услышав эту музыку внутри бочки, я, конечно, воспрянул духом, но сдержал свое ликование, опасаясь обмана чувств.

Прижавшись щекой к дубовой бочке, я, затаив дыхание, весь уйдя в слух, ждал, не повторится ли таинственное бульканье в бочке от ближайшего сильного толчка.

Время тянулось томительно. На море, как на грех, стоял штиль, и ход «Инки» был удивительно ровный, с едва заметной раскачкой. Наконец терпение вознаградилось: буль-буль! глю-глю! – в бочке забулькало. В бочке – вода!

Радостный крик вырвался из моих уст; это был крик утопающего, который уже приготовился пойти ко дну и в последнюю минуту заметил берег.

От радости я чуть не лишился чувств; колени подкосились, и я бы, наверно, свалился, если бы не деревянная перекладина, о которую я опирался. Голова закружилась, я сам не сознавал своего счастья.

Но не долго я пребывал в блаженной растерянности; жажда напомнила о себе, и я потянулся к бочке.

Для чего? Ну конечно, для того, чтобы нащупать втулку, быстро вынуть ее – и пить, пить без конца.

Увы! Радость померкла, едва родившись. Не сразу, правда. Я обшарил всю доступную мне поверхность бочки, все клепки и обручи, с изощренной чувствительностью слепого; несколько раз повторил это обследование и, наконец, пришел к грустному выводу, что бочка обращена втулкой к стене трюма, другими словами – является для меня мертвым кладом.

Но тут-то я почувствовал свою беспомощность, и мною овладел новый приступ отчаяния.

Искушение было сильнее, чем когда-либо: в каких-нибудь трех сантиметрах булькала вода, а я не мог напиться…

Хотя бы один глоток, хотя бы каплю!

Если бы сыскался топор и если бы высота моей тюрьмы позволила размахнуться, я расщепил бы крепкую дубовую бочку, и влага брызнула бы фонтаном. Но не было у меня ни топора, ни другого режущего инструмента, а без острого стального орудия не справиться с проклятыми клепками, твердыми как железо. Предположим даже, что я нащупаю отверстие в бочке: чем собью я заклепку, как вырву втулку? Опьяненный радостью, я обо всем этом не подумал; но разве пальцы мои могут заменить клещи – без инструмента, без рычага?

Не помню, что я предпринял дальше: от слабости сознание потупилось. Кажется, я встал и, пошатываясь, подошел к бочке, машинально ощупал ее поверхность, попробовал сдвинуть с нее ящик и, убедившись в бесплодности всех усилий, улегся снова в самом мрачном настроении.

Не помню, сколько времени длился упадок сил; зато мне памятно обстоятельство, которое вывело меня из рокового оцепенения и вернуло мне жизнеспособность.