Только теперь я понял, отчего ночь затянулась. Солнце взошло и зашло, но я этого не заметил; матросы работали днем, а я, погруженный в сумрак, рассуждал об усердии ночной смены.

Несомненно, я нахожусь на «Инке» не менее тридцати шести часов: вот отчего я так проголодался, вот объяснение моей жажды и разбитости во всем теле.

Я слышал раньше шум с палубы, тяжелый топот ног, грохот передвигаемых грузов; я различал периоды затишья, и все это происходило днем, в крайнем случае – вечером. Перебои шума означали завтрак, обед и ужин команды, и только продолжительная тишина, предшествовавшая отплытию, – тишина, так поразившая мое воображение, соответствовала второй ночи, проведенной мною в трюме.

Едва пристроившись, я уснул. Это было вечером. Возможно, что проснулся я, вопреки привычке, к полудню, а матросы, догружая трюм, закупорили мою лазейку.

Я не сразу понял весь ужас моего положения. Я не только был заперт, но понемногу убеждался, что все усилия освободиться ни к чему не приведут. Оставалось лишь надеяться на крепкие мышцы матросов: если они сумели нагромоздить надо мною эти ящики, то сумеют и вторично их переставить, чтобы проложить мне дорогу. Лишь бы только они услышали меня! Команда, встревоженная криками из недр трюма, пусть даже приглушенными, не замедлит меня выручить.

Мне в голову не приходило, что мои отчаянные вопли могут быть вовсе не услышаны; я не подозревал, что люк, через который я опустился на канате в трюм, был теперь плотно закрыт тяжелым щитом, и что поверх щита был натянут толстый просмоленный брезент, и что вряд ли в этом положении произойдет какая-нибудь перемена до конца путешествия.

Но предположим, что люк даже не прикрыт. Скажите, здраво поразмыслив, разве могли меня услышать? Разве мог человеческий голос пробиться сквозь многоярусную толщу груза – голос, заглушаемый к тому же кипением волн и свистом ветра?

Вначале, как вы знаете, я не слишком беспокоился. Все для меня сводилось к непродолжительному заточению в темноте, без хлеба и воды. Для того чтобы выбраться из трюма, следовало сдвинуть один из верхних ящиков; это отнимет немало труда. Близкое освобождение будет куплено ценою мучительных усилий, но жажда и голод – пустяки, когда конец им уже виден.

Только накричавшись до хрипоты и вдоволь настучавшись в доски, после продолжительных безуспешных повторных воплей, оставшихся без ответа, я понял до конца свое положение. Оно предстало мне в самом мрачном свете: невозможно выбраться на палубу, нет никакой надежды на спасение. Я заживо погребен среди товаров в трюме.

Еще долго кричал я и звал на помощь бессмысленным звериным криком; в горле пересохло, и голос наконец отнялся; в промежутках я чутко прислушивался, надеясь уловить вожделенный ответ, но одно только гулкое эхо перекатывалось по трюму – и ничего похожего на ответные голоса матросов.

Я слышал, как пели матросы, поднимая якорь; теперь все онемело; ни звука на корабле; даже вода не плескалась, и если среди такого затишья в мою нору не долетают грубые восклицания команды, как могу я надеяться, что занятые люди на палубе услышат детский голосок?

Это невероятно; конечно, меня не услышат: я осужден бесповоротно на смерть.

Это убеждение во мне крепло. К мукам морской болезни присоединилось отчаяние. Нравственная пытка была хуже физической. Силы меня покидали: надломленный всем пережитым, я свалился как мешок.

Однако я не потерял сознания; мне только казалось, что я умираю; я был этому рад. Так как гибель неотвратима, думал я, то чем скорее я умру, тем лучше.

Только глубокому упадку сил я приписываю то, что воздержался от самоубийства. О матросском ноже – подарке загорелого Джона – я совершенно забыл в своем смятении. Вас удивляет, что я жаждал смерти? Но войдите в мое положение, и вы поймете меня; впрочем, никому не пожелаю попасть в такую переделку.

Однако морская болезнь не смертельна, и от отчаяния умирают только в дурных романах. Несравненно труднее, чем это кажется, вычеркнуть себя из списка живых.

Я погрузился в состояние полной бесчувственности, жалкого бессмысленного отупения, не то в животную спячку, не то в паралич.

Понемногу я очнулся. Сознание прояснялось. Странное дело: ощущение острого голода вернуло меня к жизни. Морская болезнь, как известно, обостряет аппетит; но и жажда не оставляла меня в покое; и страдания эти были тем более мучительны, что я не видел никакой возможности их облегчить. Остатка сухарей хватит, правда, на один раз, но где взять воды, чтобы утолить палящую жажду?

Не стоит вам углубляться в эти простые звериные переживания. Достаточно вам знать, что муки мои закончились бредом, который перешел в глубокий сон.