«Инка» раскачивалась; вода мерно плескалась под бортами.

Мы выходим из гавани в открытое море!

Как я счастлив! Конец сомнениям и страхам! Теперь меня уже не вернут на ненавистную ферму к дядюшке. Через двадцать четыре часа я буду в океане, далеко от берегов, вне всякой опасности. Удача меня опьяняла.

Но странно только, что «Инка» отчалила, не дождавшись рассвета. Еще совсем темно, но лоцман, знающий фарватер, проведет ее и с закрытыми глазами.

Еще больше меня смущала продолжительность ночи: в ней было что-то таинственное. Неужели, заснув накануне, я проспал весь следующий день и слил две ночи в одну?

На радостях я не стал доискиваться причин, побудивших капитана ночью сняться с якоря. Не все ли равно, в котором часу подняли трап; лишь бы выйти благополучно в открытое море. Я снова прилег в ожидании освобождения.

Два обстоятельства побуждали меня призывать этот блаженный час: во-первых, меня мучила жестокая жажда – с самого завтрака на ферме я ничего не пил, поев соленого сыра и черствых сухарей; я готов был отдать полжизни за стакан воды.

Во-вторых, на голых досках я отлежал себе бока; все тело затекло; я старался менять положение, ворочался, присаживался, но ничего не помогало; правда, в этом неприятном ощущении была хорошая сторона: оно отвлекало меня от мыслей о воде.

Нужно было мое отвращение к ферме и страх перед дядей, чтобы выдерживать эту пытку, но я знал, что ни одно судно не выходит из бухты без лоцмана, и если меня обнаружат в трюме, то с позором доставят на берег в лоцманской шлюпке, и все усилия мои пропадут даром. Обидно из-за минутной слабости губить великолепно начатое предприятие: я решил выдержать характер.

Предположим даже, что лоцман не провожает «Инку»; мы еще находимся в полосе, посещаемой рыбацкими шхунами; мой враг – шкипер – подзовет одну из них сигналами, поручит меня рыбакам, а они с уловом трески выгрузят меня в порту.

Я изнемогал от жажды, но запасся терпением и мужественно оставался в трюме.

В течение часа или двух судно мерно и твердо скользило, качки не было, и я подумал, что стоит штиль или что мы не вышли еще из бухты. Вдруг плеск под бортами усилился и началась боковая качка: волны били в борта с такой яростью, что обшивка трещала.

Меня это ничуть не печалило: значит, мы вышли в открытое море, где, как известно, волнение всегда сильнее.

«Скоро, – подумал я, – отправят обратно лоцмана, и я бесстрашно поднимусь на палубу».

Я сказал «бесстрашно», но это не совсем верно. Я весьма и весьма беспокоился относительно приема, который меня ожидает на палубе; вспоминал грубость шкипера и насмешки команды. Что-то скажет капитан? Воображаю его негодование – ведь он наотрез отказался принять меня на борт, и вдруг мальчишка опять перед ним! Вряд ли такой сюрприз его обрадует. Чего доброго, он меня арестует, велит, пожалуй, высечь; я сильно опасался самой неприятной развязки; я охотно просидел бы в своем тайничке до самого прибытия в Перу.

Но об этом не могло быть и речи; что за игра в прятки, – и не где-нибудь на задворках дядюшкиной фермы, а в трюме корабля, – игра, грозящая затянуться на шесть месяцев! Долго ли я здесь выдержу без питья и еды? Рано или поздно, не считаясь с капитанским гневом, нужно будет подняться на палубу.

Предаваясь этим грустным размышлениям, я вдруг почувствовал какое-то томление, резко отличавшееся от моих нравственных страданий; это было чисто физическое недомогание, худшее, чем жажда и судороги в онемевших членах. Голова закружилась, явилась испарина, и один за другим начались приступы тошноты и ужасной рвоты; я задыхался; словно клещи впивались мне в ребра и железная рука душила горло. А из недр трюма поднимался запах гнили – отвратительный прелый запах застоявшейся воды, от которого меня еще больше тошнило.

Судя по этим симптомам, легко догадаться, что меня мучила морская болезнь. Я не страшился ее последствий, зная, что она проходит бесследно, но страдал, как полагается в этих случаях. В моем положении морская болезнь была вдвойне мучительна: ведь стакан холодной воды, утолив мою жажду, смягчил бы немедленно тошноту и уничтожил на время щемящее чувство в груди.

Ужас перед лоцманским судном помогал мне крепиться первое время; но с каждой минутой качка усиливалась, и прелый запах из глубины трюма становился все отвратительнее; внутренности мои выворачивались наизнанку, и щемление в сердце одолевало меня.

Что бы то ни было – пусть лоцман отослан или нет, – нужно подняться на палубу, глотнуть чистого воздуха и выпить воды, иначе я погибну.

Я с трудом встал на ноги и вылез из тайничка; шел я ощупью, придерживаясь бочки.

Протянул руку к выходу. Что такое? Он прегражден.

Не хотелось верить.

Двадцать раз проверял я страшное открытие.

Выхода не было: он был заставлен огромным ящиком и притом так плотно, что мне едва удалось просунуть палец в промежуток между ним и не менее внушительной бочкой.

Попробовал его сдвинуть – ящик не шелохнулся; налег на него плечом – он даже не тронулся; нажал изо всех сил – ящик ни с места.

Видя, что с ящиком мне не справиться, я вернулся в мою нору, надеясь проскользнуть позади бочки и обогнуть с тылу злополучный ящик.

Новое разочарование. Даже руку нельзя просунуть в промежуток между знакомой мне бочкой и другой, точно таких же размеров; даже мышке пришлось бы сплющиться, чтобы проскользнуть между этими бочками, из которых вторая плотно прилегала к стене трюма.

Тогда я решил было вскарабкаться на бочку и прыгнуть с нее на ящик, преграждавший мне выход, но между верхним днищем бочки и громадной балкой, протянутой поперек трюма, оставалось лишь несколько сантиметров: даже при маленьком моем росте я не мог пролезть в эту щель.

Вообразите, что я почувствовал, окончательно убедившись, что я заперт в трюме среди товаров, замурован под тяжестью всего груза.