Прикорнув за своей бочкой, я крепко заснул. Даже колокольный звон не разбудил бы меня. Вы знаете, как тревожно провел я прошлую ночь; предыдущая была немногим лучше, потому что мы с Джоном поднялись на рассвете, чтобы вовремя поспеть на базар; усталость и волнение окончательно подорвали мои силы. Итак, я спал как убитый.

Сам не понимаю, как меня не разбудил шум погрузки: скрипели блоки, кричали люди, ящики с грохотом опускались в трюм, а я ничего не слышал и спал сном невинного младенца.

«Должно быть, уже близится рассвет», – подумал я, просыпаясь. По моему ощущению, я спал очень долго и подумал бы, что уже утро, если бы не глубокая темнота, царившая в трюме.

Вечером, пробираясь по ящикам, я прекрасно различал очертания предметов, а сейчас ни зги не видать: черно, как в могиле. Очевидно, стоит на редкость темная и безлунная ночь.

Который может быть час? После тяжелого трудового дня матросы, верно, храпят, качаясь в своих гамаках.

Наверху, однако, было движение. Я прислушался: не нужно было обладать хорошим слухом, чтобы уловить звук падения тяжелых предметов, от которого содрогалось все судно. Я различил слова команды и дружные голоса матросов:

– О-хе! На-ле-гай!

Очевидно, только сейчас кончают погрузку. Капитан торопится, хочет использовать попутный ветер или прилив.

Шли часы за часами, а суматоха наверху продолжалась.

«Какие работяги! – подумал я. – Верно, не на шутку спешат, чтобы вовремя сняться с якоря. Тем лучше: чем скорее мы выйдем в открытое море, тем раньше я вылезу из этой берлоги. Неважная у меня здесь постель. Но аппетита я не лишился: уже сосет под ложечкой».

Вытащив сухари и сыр, я отдал им должную честь. Над головой моей все еще грохотали бочки и ящики. Шум не только не утихал, но усиливался.

– Тяжела матросская жизнь, – пробормотал я. – За эти дни им следовало бы двойное жалованье.

Внезапно возгласы умолкли, воцарилась полная тишина.

– Они ложатся спать на рассвете. Отчего не последовать их примеру?

Пристроившись в уголку, я уснул, но вскоре меня разбудил громкий топот.

– Опять! – вздохнул я. Не стоило ложиться. Они отдыхали не больше часу и снова взялись за работу. Странные обычаи на этом судне: пока половина команды спит, другая работает; пришла смена.

На этом я успокоился; снова заснуть мне не удалось, и я с интересом прислушивался к звукам с палубы.

Ни одна декабрьская ночь не тянулась так томительно долго. Матросы топотали, отдыхали и вновь принимались за работу, но желанное утро не наступало.

Мне пришло в голову, что я сплю; ощущение времени потеряно, но обострившийся голод подтвердил, что прошли не мгновения, а часы.

Покуда я грыз сухари, грохот прекратился. Ухо мое не улавливало больше ни звука. В наступившей тишине я уснул.

Когда я раскрыл глаза, вновь кипела жизнь, но шум был совершенно другого характера: травили якорь, и сердце мое затрепетало от радости. В трюм все звуки долетали приглушенными, но я отчетливо слышал громыхание цепи, наматываемой на катушку.

Я чуть не вскрикнул от восторга, но нужно было сидеть как мышь, чтобы не выдать своего присутствия. Еще рано идти на палубу с повинной: меня без всяких церемоний выволокут из моего закута и высадят на берег. На толстой цепи медленно поднимался тяжелый якорь.

Не помню точно, когда лязг железа сменился новыми звуками: волны плескались о борт корабля. Ни одна мелодия в жизни не казалась мне такой пленительной, как эта морская песенка, означавшая, что «Инка» выходит в море: мы плывем.