Как проскользнуть на корабль, где укрыться от взоров команды?

Вот какие задачи передо мной стояли. На палубу, конечно, попасть нетрудно: ведь час назад мне это удалось без малейшего труда; но, несомненно, я попадусь кому-нибудь на глаза, быть может, моему врагу-шкиперу, и меня вторично спустят на берег.

Упрошу кого-нибудь из команды помочь мне… Но кто поручится, что меня не выдадут? Можно подкупить матроса, но как достать денег? Все мое достояние заключалось в игрушечной шхуне и одежде. Предложить кораблик? Но какой моряк соблазнится жалкой игрушкой, которую он сам сумел бы смастерить?

Вспомнил! При мне часы – старинная серебряная «луковица»; стоили они, наверно, дешево, но мне были дороги как память от матери. Она мне оставила также другие, высокопробного золота, но их прикарманил дядя. Значит, часы… Но подействует ли эта взятка на матроса? Соблазнится ли он ею? Что ж, попробуем…

Нужно только поймать с глазу на глаз Джона или кого-нибудь из его товарищей. Это нелегко; но я подстерегу первого матроса, сходящего на берег.

Если с подкупом ничего не выйдет, я попробую незаметно проскользнуть на палубу. К вечеру, когда матросы покончат с погрузкой, никто меня не заметит; я пройду как тень мимо вахтенного, спрячусь за канатами, спущусь в трюм и там уже буду в безопасности.

Но простоит ли «Инка» до ночи и не поймают ли меня работники дядюшки, прежде чем я спрячусь в трюм?

Должен признаться, что первое меня не волновало; дощечка, которая вчера мне бросилась в глаза, красовалась на том же месте, извещая, что судно снимается завтра с якоря. Это вечное «завтра» уже успело мне надоесть. На молу валялась груда товаров, предназначенных для «Инки», – значит, погрузка еще не закончилась. Известно, что судно, отправляющееся в дальнее плавание, никогда не уходит точно в назначенный день.

Итак, я был убежден, что облюбованная мною «Инка» распустит паруса лишь завтра утром и что в распоряжении моем целая ночь.

Оставалась вторая опасность, но, пораскинув умом, я решил, что страхи мои неосновательны. Отсутствие мое будет замечено на ферме только вечером, и тревогу не поднимут до поздней ночи; пока будут совещаться, опрашивать соседей, пока догадаются снарядить погоню в город, – я уже завалюсь спать среди ящиков и бочек в темноте трюма. К тому же дома могут и не напасть на мой след.

Успокоившись, я решил подготовиться к отплытию. Дело было нешуточное. Даже в случае удачи, то есть проникнув на судно, я проведу по крайней мере сутки в каком-нибудь тайничке, не рискуя предстать перед капитаном и командой. Ясно, что нужно запастись едой. Но где ее раздобыть?

Как вы уже знаете, у меня не было ни пенса, а лавочники благословенной Англии ничего, к сожалению, не отпускают в долг, тем более мальчишке ростом в сто двадцать сантиметров.

Снова взгляд мой упал на игрушечную шхуну. А что, если ее продать? Чего-нибудь она ведь стоит. Жалко было расставаться с любимой игрушкой, но я убеждал себя, что будущему юнге стыдно пускать на воду детские кораблики.

Я вышел на набережную в поисках покупателя. Вскоре я набрел на игрушечную лавку и залюбовался прелестными корабликами, выставленными в окне. Свою шхуну я продешевил: лавочник не позволил мне даже торговаться, а просто отобрал у меня вещь, вручив мне новенький блестящий шиллинг. Надули меня бессовестно: шхуна была отличной работы и стоила шиллингов шесть; при других условиях я сорвал бы с торгаша эту сумму, но по лицу моему торгаш увидел, что я нуждаюсь в деньгах, и воспользовался этим.

Неудачная сделка не огорчила меня. Теперь я располагал достаточной, по моему мнению, суммой и тотчас потратил ее у бакалейщика: я купил на шесть пенсов сыру и на шесть с половиною морских сухарей, рассовал провизию по карманам, вернулся в тайничок среди товаров на пристани, где и провел почти все утро.

В этот час я обычно завтракал на ферме; сыр и сухари пришлись как нельзя более кстати. Аппетит разыгрался как у настоящего «морского волчонка».

С нарочито-небрежным видом засунув руки в карманы, я вышел прогуляться по молу и, улучив удобную минуту, остановился возле «Инки», чтобы посмотреть, что делается на корме. Погрузка, очевидно, подходила к концу: палуба почти сравнялась с молом. Высокие борта помешали мне разглядеть подробно, что происходило на судне, но я убедился, что никого из команды поблизости не было; очутившись на палубе, я легко достигну большого люка. Не скрою, момент критический – все сорвется, если вахтенный меня заметит или услышит мои шаги. Меня вышвырнут на берег или даже арестуют, приняв за воришку; но я готов был на любой риск, лишь бы довести до конца свое грандиозное предприятие.

Глубокая тишина царила на судне: ни звука, ни движения. Тюки, разбросанные на молу, указывали, как я уже сказал, на то, что погрузка еще не окончилась, но никто не работал, и на корме не было ни души. Трап пустовал. Куда же девались матросы?

Крадучись я поднялся до середины трапа. С этого наблюдательного пункта я обозревал кормовую часть «Инки»: ни джентльмена в синем, ни матросов в засаленных куртках.

Затаив дыхание, я прислушивался: где-то разговаривали матросы. Кто-то вынес на палубу огромный котел с дымящейся похлебкой. Теперь я понял, отчего прекратился смех на палубе: команда обедает.

Отчасти из любопытства, отчасти бессознательно я поднялся по трапу и юркнул на палубу «Инки». Команда расположилась на носу. Меня не заметили.

– Теперь или никогда! – пробормотал я и без оглядки побежал по палубе по направлению к трюму.

Я остановился около большого люка. Веревочная лесенка была снята, но канат, прикрепленный к лебедке, спускался до самого дна трюма.

Крепко ухватившись за канат, я соскользнул вниз, изо всей силы тормозя ногами. Видно, мне покровительствовала счастливая звезда, что я не свернул себе шею; я отделался только сотрясением и, как мешок, упал на дно; но, тотчас вскочив на ноги, перелез через несколько громоздившихся в беспорядке ящиков и спрятался за большой бочкой около самой перегородки.