К счастью для меня, я умел плавать. Уроки моего друга Гарри Блю пошли впрок. Умение плавать было единственной наукой, которая могла пригодиться в подобных обстоятельствах. Не будь я хорошим пловцом, я бы камнем пошел ко дну. Я очутился посредине огромных глыб, покрывавших островок, и если бы не удержался на поверхности воды, то, наверное, разбился бы насмерть.
Итак, не питая ни малейшего желания разбиться о черные камни, по которым я еще так недавно весело разгуливал, я вынырнул на поверхность, как дикая утка, и, доверившись новой волне, которая меня тотчас подхватила, огляделся вокруг в поисках сигнального столба.
Различить его было не так легко, как вам кажется: вода меня ослепляла и хлестала мне в лицо. Как ньюфаундленд, ищущий предмет, брошенный в реку, я вынужден был сделать несколько кругов, прежде чем сориентировался, ибо тьма, как вы знаете, была кромешная.
Под конец глаза мои нащупали спасительную мачту. Сам того не замечая, я отбился от нее больше чем на двадцать метров, и отдайся я на волю ветра и прилива, в какие-нибудь десять минут меня отнесло бы так далеко от островка, что о возвращении не пришлось бы и думать.
Собрав все свое мужество, я направился к столбу напрямик, не потому, что ясно сознавал, для чего он мне может сейчас пригодиться, а руководствуясь каким-то смутным инстинктом. Как все утопающие, которые в минуту гибели хватаются за так называемую «соломинку», я в смятении своем рвался к единственному предмету, возвышавшемуся над уровнем воды, в слепой надежде, что он окажется мне полезным. Я действовал совершенно бессознательно, и тем не менее не успел я подплыть к столбу, как меня уже осенила мысль, каким образом я могу его использовать, мысль, пробудившая во мне лучшие надежды!
Во власти моей было проплыть пять-шесть метров, отделявших меня от сигнальной мачты, но взобраться на венчавший ее бочонок не было никакой возможности. Я пытался это сделать, и притом неоднократно, еще тогда, когда был полон сил и бодрости, но теперь, несмотря на отчаяние, подстрекавшее меня к упорству, я был убежден в неизбежной неудаче.
Однако стоит мне устроиться на верхнем днище бочонка, и я буду спасен. Все страхи отступят, и ночь я проведу как пассажир в ожидании ближайшей станции. Поверхность днища была достаточно широкой, чтобы расположиться на нем; не слишком, правда, комфортабельное кресло, но можно до зари потерпеть.
В случае удачи это представило бы мне еще одно крайне важное преимущество. Бочонок привыкли видеть с берега свободным от каких-либо «пассажиров»; чайки и дикие утки – не в счет. Разумеется, человечка, взгромоздившегося на белый бочонок, пусть даже он покажется не крупнее вороненка, с берега заметят; это черное пятнышко на бочонке поставят в связь с моим отсутствием, снарядят спасательную экспедицию, и мучения мои пройдут как сон.
Но все это было праздной фантазией. Даже попытку вскарабкаться на бочонок я считал безумием. Меня занимал другой, более скромный, но не менее трудный план: каким образом прикрепиться к деревянному столбу, удержаться около него?
Наконец я достиг своей цели; это стоило мне большого труда, так как плыть приходилось против ветра.
Обхватив руками столб, я прильнул к нему как к лучшему другу: однажды ведь он спас меня от гибели, и теперь я возлагал на него все надежды.
В течение нескольких минут я держался на поверхности воды благодаря тому, что нашел точку опоры; возможно, что я пробарахтался бы так, пока не спадет прилив, если бы море было более спокойным. Но до отлива было еще далеко, а море разбушевалось, и не было никаких оснований предполагать, что волнение скоро утихнет. Правда, минут на пять наступило сравнительное затишье; я немного отдохнул, но передышка – увы! – была слишком краткой. Ветер яростно подул, как бы стремясь наверстать потерянное, и волны, более могучие, чем до сих пор, взметнули меня до нижнего днища бочонка, а затем увлекли вниз, подхватили и закружили волчком вокруг сигнальной мачты, за которую я судорожно цеплялся. Теперь я был похож на акробата, который показывает номер, называемый «колесо», крутясь в перпендикулярной плоскости к шесту, который служит ему осью.
Первую атаку волн я выдержал с честью, но я не тешил себя иллюзиями: с минуты на минуту подымется новый шквал, и я отлично предвидел печальный исход этой неравной борьбы.
Могу ли я состязаться с разнузданной стихией. Рано или поздно она оторвет меня от сигнальной мачты – моей единственной опоры. Если бы у меня была с собой веревка! Но самый крошечный отрезок веревки был не ближе, чем шлюпка Гарри Блю или кресло моего дядюшки.
В то же мгновение, словно под наитием какого-то доброго гения, я подумал не о веревке, но о другом предмете, который вполне мог ее заменить. Дело значительно упрощалось: выдумка была в высшей степени остроумной.
Что же пришло мне в голову, спросите вы. Не торопитесь, друзья мои; сейчас я вам все расскажу.
Подобно всем рыбацким детям нашего поселка, я носил просторную куртку из грубой, исключительно прочной домашней ткани. Это было мое будничное платье. После смерти матери, когда неприветливый дядюшка перевел меня, так сказать, в разряд батраков, я носил эту куртку и по воскресеньям. Однако не будем умалять ее достоинств. С той поры я научился хорошо одеваться, носил тончайшее английское сукно, но весь обширный гардероб, которым я располагал до сегодняшнего дня, внушает мне меньшее уважение, чем моя грубая, жесткая суконная куртка. По справедливости именно она оказалась моей спасительницей.
Моя двубортная куртка была обшита двумя рядами прочных великолепных пуговиц. Я не сравню их с современными легкомысленными пуговками – этими роговыми или костяными безделками. Нет, то были солидные медные бляхи, толстые и крупные, как шиллинг.
Еще больше повезло мне в другом отношении: в данную минуту куртка была на мне. Вы, конечно, помните, что, прежде чем пуститься вплавь за ускользнувшим челноком, я сбросил с себя штаны и куртку, но, вернувшись, я надел ее, чтоб согреться. Это было исключительно удачно. Если б куртка не была на мне, вся затея была бы пустой мечтой, и легко представить, что случилось бы тогда.
На что понадобилась мне куртка, спросите вы. Может, я задумал ее порвать и связать лохмотья жгутом вместо веревки?
Ничего подобного; это было неосуществимо. Предположим даже, что мне удалось бы порвать куртку, но каким образом я связал бы куски? Только одна рука была у меня свободна, другой я обхватил мачту, а море таило в себе столько неожиданностей, что отпустить мачту не представлялось никакой возможности. К тому же было в высшей степени трудно скинуть куртку, вымокшую насквозь и плотно прилегавшую к телу, словно приклеившуюся к нему…
Но я и не собирался снимать промокшую куртку.
Я попросту расстегнул ее сверху донизу, запахнул ею столб, а затем аккуратно застегнул.
По счастью, куртка моя была сшита, что называется, «на вырост» и, благодаря материнской предусмотрительности, в нее могли завернуться двое таких, как я. Вспоминаю, как я был раздражен и опечален, когда мне примеряли это нескладное мешковатое одеяние. Я был тогда еще более щуплым, чем сейчас; куртка висела на мне мешком, мне было стыдно показаться в ней на улице. Никогда не думал, что ее деревенский покрой сослужит мне такую службу.
Застегнув куртку, запахнутую вокруг столба, я почувствовал настоящее успокоение. Это была первая за все время светлая минута. Теперь уж нечего было бояться, что волны оторвут меня от сигнальной мачты; я как бы сросся с ней, стал ее придатком, подобно бочонку, которым она была увенчана. Море могло меня смыть при одном условии: если мачта будет выкорчевана ураганом со своего гнезда; но это было совершенно невероятно.
Итак, поскольку я прикрепился к сигнальной мачте, спасение мое было как будто обеспечено, но, к сожалению, комфортабельное положение, которого я добился с таким трудом, далеко еще не предрешало благополучной развязки. Дело не кончено – будущее туманно и мрачно.
Новый громадный вал ударился о глыбу островка и перекатился через мою голову; я хотел вскарабкаться немного повыше во избежание вторичного душа, но это оказалось невозможным: я слишком плотно висел, пристегнутый к столбу пуговицами моей куртки. Результат повторных купаний было легко предвидеть: я задохнусь, ослабею, и в полусознательном состоянии, с холодеющей кровью и замедленным пульсом, медленно соскользну вниз, где меня ждет неизбежная смерть.