Несмотря на печальные перспективы, я обнаружил достаточное присутствие духа и немедленно начал придумывать, как бы подняться над уровнем волн. Было бы нетрудно расстегнуть мою куртку, вскарабкаться немного повыше и запахнуть ее снова, как в первый раз, но столб утолщался к основанию, и таким образом, проделав опыт с курткой немного ближе к его верхушке, где он был тоньше в обхвате, я рисковал соскользнуть на прежнее место. Еще раз пожалел я, что не захватил ножа: хорошо бы сделать надрез в дереве. На худой конец, мне пригодился бы и простой гвоздь, чтоб зацепить за него куртку, но гвозди и ножи – увы! – были далеко!

Тут-то меня осенила блестящая идея: в том месте, где бочонок был посажен на мачту, а верхняя часть столба уходила в самый бочонок, получилась небольшая выемка, вроде тех, что плотники называют «гнездом», когда слаживают деревянные части шипами. В эту ничтожную выемку я мог запихнуть свою куртку и, опоясав столб по гнезду, повиснуть на том уровне, который был мне желателен.

Удастся или нет, необходимо попробовать. Теперь не время ломаться и привередничать, и, ни минуты не колеблясь, я приступил к последнему этапу своего подъема. Цели я достиг сравнительно легко: нащупал «гнездо» в столбе, которое запомнилось мне еще с первой попытки забраться на бочонок, но запихнуть в него куртку мне не удалось; я соскользнул, вернулся в исходное положение и снова выдержал душ горько-соленой воды, от которого чуть не захлебнулся.

Неудача моя легко объяснима. Я недостаточно натянул воротник моей куртки, и голова моя помешала мне запихнуть его в щель, которую я наметил.

И вот я карабкаюсь снова, осененный другой идеей. На этот раз я надеялся перехватить гнездо мачты не курткой, а чем-то другим.

На что еще мог я рассчитывать? Ведь ничего, кроме одежды, не было в моем распоряжении. На мое счастье, на мне были помочи из двух великолепных бычьих жил, ничуть не похожие на жиденькие подтяжки из тех, что продают современные галантерейщики. Не теряя ни минуты, вися в обнимку с мачтой на допотопных пуговицах моей двубортной куртки, я отстегнул упомянутые помочи и бережно связал вместе экономнейшим узлом, сберегая каждый кусочек драгоценной жилы, от которой зависело мое спасение.

Связав мои помочи, я заготовил на одном из концов мертвую петлю и получившейся таким образом кожаной бечевкой обхватил столб. Потом я закинул ее под самое днище бочонка и, когда она подошла к гнезду, крепко затянул. Теперь мне оставалось лишь пропустить другой конец в петлицу моей куртки, и я прочно и достаточно высоко повисну на сигнальной мачте. Вода меня больше не захлестнет.

Все это заняло несколько минут и стоило больших усилий, но не все ли равно? Своего я добился. Чтобы испытать бечевку, я рванул ее изо всех сил и почувствовал к ней полное доверие; тогда я бесстрашно отпустил столб и свободно всей тяжестью повис на своем хитроумном снаряде, причем помочи даже не затрещали и куртка не порвалась.

Уж не помню сейчас, сознавал ли я тогда всю нелепость и комизм своего положения. Думаю, что мне было не до смеха. Но зато мне понятно ощущение блаженной безопасности, когда последнее мое усилие увенчалось успехом. Пусть ветер неистовствует, пусть море шлет на приступ бешеное войско вспененных валов, я теперь равнодушен к их ярости: ничто не выбьет меня из прочной позиции, которую я по праву завоевал.

По совести говоря, положение мое было весьма и весьма неудобно: ноги мои затекали, время от времени по ним пробегала судорога, я отделялся от столба и принимал положение висельника, в равной мере опасное и неудобное. Но, как только рассеялись грубые страхи за жизнь, мысль моя снова заработала: как устроиться покомфортабельнее? Я не придумал ничего лучшего, как разодрать мои штаны до колен, обкрутить лохмотья несколько раз вокруг столба и завязать их крепким узлом; таким образом получилось нечто вроде сиденья, и в этом странном положении – полувисячем, полусидячем – я провел остаток ночи.

Наконец прилив схлынул, и если вы думаете, что при виде обнажившейся гальки я поспешил покинуть свой нашест, вы сильно ошибаетесь; я был далек от такого легкомыслия: скользкие черные камни островка не внушали мне никакого доверия, и я не покинул своей позиции хотя бы потому, что обстоятельства могли загнать меня обратно. К тому же, оставаясь на вышке, я надеялся обратить на себя внимание с берега. Возможно, что, заметив странного маленького «висельника», люди догадаются, в чем дело, снарядят помощь и снимут меня с островка.

Но помощь пришла нежданно-негаданно, без всякой спасательной экспедиции. Едва только волны окрасились первыми розовыми лучами, я увидел шлюпку, с максимальной скоростью приближавшуюся от берегов к острову. Когда шлюпка вступила в воды, омывавшие островок, я, к великой радости моей, узнал гребца: это был друг мой – Гарри Блю.

Не буду вам описывать моего радостного трепета, счастливых слез и восклицаний, сопровождавших нашу встречу. Гарри нашел меня живым и здоровым – так, по крайней мере, сразу ему показалось. Он кричал мне слова ободрения, размахивал в воздухе веслами, шутливо ругал меня – и ни одного упрека, никаких нравоучений. Ловко и бережно он отвязал меня от сигнальной мачты, сгреб в охапку и, как драгоценную ношу, опустил в свою шлюпку.

Позже, когда я рассказал ему историю во всех подробностях, не умолчав, конечно, о гибели «тузика», он не только не разгневался, как я в наивности моей ожидал, но промолвил, смеясь, что беда невелика, что он готов был потерять десять лодчонок, лишь бы не случилось чего худшего.

Мне не пришлось идти в добровольную кабалу к Гарри Блю; гибель шлюпки была прощена – я ее не отработал.