Не стану перед вами храбриться, друзья мои, не скажу, что я взирал хладнокровно на бурлившую вокруг меня стихию. Признаюсь, я порядком струсил. Будь у меня время довести до конца мое «надгробное» сооружение и дать его основанию большую прочность, расположить обдуманнее каждый отдельный камень, я чувствовал бы себя, пожалуй, спокойнее, увереннее. В устойчивость сигнального столба я верил слепо. С тех пор как я себя помню, он стоял непоколебимо, переживая сильнейшие штормы. Но как-то выдержит испытание каменная кладка? Сумеет ли она устоять против напора волн? Что касается высоты, то не хватало каких-нибудь тридцати сантиметров до белой меты. Это было пустяшною неприятностью: я уже примирился с необходимостью простоять всю ночь по щиколотку в воде.

Но правильно ли указана белая мета? Обозначает ли она высоту среднего или предельного прилива? Может, она рассчитана на сравнительно спокойное море, а в данную минуту ветер настолько окреп, что поднимает волны на полметра выше. Если так, то тело мое на две трети погрузится в воду, не считая вспененных гребней, которые будут непрерывно хлестать, освежая мою голову непрошеным душем.

Предположите, что ветер будет крепчать, предположите, что поднимается настоящий шторм или же случайный шквал. Что станется с моей каменной кучей? Я неоднократно наблюдал с берега в бурную погоду, как волны, захлестывая островок, перекатывались над сигнальной мачтой, причем пена фейерверком рассыпалась на несколько метров выше белого бочонка. Если ветер усилится, я погиб.

Сказать по правде, многое мне благоприятствовало. На дворе стоял май, утро было ясное и безоблачное, но иногда даже самый погожий день завершается бурей, и волнение, которое кажется с берега белыми барашками, в открытом море является настоящей бурей. К тому же виновником несчастья вовсе не должен был быть обязательно шторм. Достаточно, как я уже сказал, случайного шквала или посвежевшего бриза, чтобы смыть меня с каменной кучи, которая служила мне опорой.

Но если бы даже погода не омрачилась, у меня было полное основание сомневаться в прочности моего «дольмена». Куча была нагромождена наспех и наобум; камни легли случайно, выскользнув из моих рук, и я чувствовал, как они шевелятся и сползают у меня под ногами. Что со мной станется, если прибой размоет кладку, если волны ее разворошат?

Эти печальные предположения угнетали меня и убивали всякую бодрость. Я жадно всматривался в глубину залива, до последней минуты надеясь, что какое-нибудь судно придет мне на помощь, но в этом смысле я был жестоко разочарован.

Я застыл в первоначальном своем положении, крепко прижавшись к толстому мачтовому столбу, обнимая его горячо, как милого друга. Ведь, если вдуматься, это был единственный мой союзник; не будь его, я не воздвиг бы моего каменного пьедестала, а если бы даже, что маловероятно, мне и удалось бы нагромоздить кучу камней, каким образом сумел бы я на ней удержаться, не будь этого драгоценного столба?

Так стоял я, не смея шевельнуться; я опасался, что малейшим движением ноги могу разворошить каменья, вызвать оползень, обвал, непоправимую катастрофу. Высота воды вокруг столба уже превосходила мой детский рост, и в случае несчастья мне пришлось бы пуститься вплавь, но куда и зачем, об этом не хотелось и думать.

Прильнув к столбу и сохраняя вынужденную неподвижность, хотя тело мое затекало и мучительно ныло, я пытливо вглядывался во все концы горизонта, не находил ничего утешительного и все-таки продолжал озираться, как моряк на вахте.

Затем я переводил взгляд на морскую пучину, о которой на время забывал, уносясь мыслью в простор, откуда ждал помощи; я созерцал огромные волны, которые, завершая свою буйную прогулку, разбивались о глыбу островка и с шипением лизали обнажавшийся на мгновение берег. Эти яростные свидетельницы моего жалкого положения одна за другой накатывали, ворча и негодуя и словно возмущаясь моей дерзостью.

Их рев становился все громче; мне слышался в нем внятный нечеловеческий ропот; я был охвачен головокружением и до того ослабел, что едва не сорвался.

Волны упорно шли на приступ; они захлестывали вершину моей пирамиды, лизали мои подошвы, поднимались все выше, выше, ударялись о мои колени. Неужели прилив не остановится?

Нет еще. Вода поднялась мне до пояса, пенистые гребни хлестали в лицо, соленая вода набиралась мне в рот, глаза, уши; я задыхался, захлебывался.

Теперь прилив достиг высшей точки и с минуты на минуту угрожал меня поглотить, но с упорством отчаяния, которое инстинкт самосохранения всегда сообщает нам в критический момент, я судорожней, чем когда-либо, прижимался к столбу и, быть может, продержался бы так до рассвета, если бы одно неожиданное обстоятельство не ухудшило моего положения.

Уже совсем стемнело, и вдруг в полной темноте, которая явилась как бы сигналом для наступающего бедствия, ветер усилился, косматые тучи затеяли дикую гонку, хлынул ливень, как из тысячи ведер; волны взыгрались с новой силой и чуть не смыли меня. Волосы мои стали дыбом: не под силу мне бороться с напором воды!

От страха я потерял равновесие, качнулся, оступился; необходимо было вновь утвердиться на вершине каменной груды и обязательно на прежнем месте. Я уже нащупывал ногой вершину каменной груды, когда внезапно особенно сильная волна оторвала меня от мачты. Когда она схлынула, покачав меня на своем хребте в горизонтальном положении, я бросился вновь к своей спасительной каменной груде; уже нащупал, уже утвердился на ней, как вдруг почувствовал, что вся кладка подо мной рушится, подается, расползается под моей тяжестью, и вместе с пирамидой, воздвигнутой моими руками, разделяя ее участь, я скрылся под водой.