То, что осень пришла,

почти незаметно для взора,

но покой мой смутил

и напомнил о переменах

этот шум налетевшего вихря…

Свежий ветер с реки

дохнул, навевая прохладу, —

за волною волна

набегают чредой на берег

и с собою осень приносят…

Мне отраду принес

свежий ветер осенний с залива,

что впервые дохнул, —

и взлетает, вихрем подхвачен,

шлейф от платья милого друга…

Будто только вчера

сажали на поле рассаду —

быстро время прошло,

и уж рисовые колосья

шелестят под ветром осенним…

С той поры, как подул

впервые ветер осенний,

не проходит и дня,

чтобы я не стоял в ожиданье

там, на бреге Реки Небесной…

Если переплывет

через Реку Небесную милый

в утлой лодке твоей —

пожалей меня, перевозчик,

спрячь скорее от лодки вёсла!..

Видно, ей невтерпеж

по мосту из листьев осенних

перейти наконец

через воды Реки Небесной —

ждет Ткачиха ночь Танабата…

Долгожданная ночь,

ночь любви после долгой разлуки!

Пусть завесой туман

над Рекой Небесною встанет,

не пропустит зари рассветной…

Эту ночь я бродил

по отмелям в поисках брода

на Небесной Реке —

но все так же пенятся волны,

а рассвет совсем уже близок…

Неужели и впрямь

долгожданная ночь Танабата

встречи нам не сулит —

даже нынче волны речные

не дадут переправиться к милой?!

Им свиданье дано

раз в году – лишь в ночь Танабата.

Как же мало ночей

провели влюбленные вместе,

разделив счастливое ложе!..

Как же может любовь

пережить этот год бесконечный,

словно длинная нить

под рукою Девы-Ткачихи,

ждущей праздника Танабата?..

Коль не встретимся мы

в долгожданную ночь Танабата,

снова милого ждать

мне придется долгие луны —

целый год не будет свиданья…

Час прощанья настал —

хоть через Небесную Реку

я еще не плыву,

но скорблю о скорой разлуке,

и от слез рукава намокли…

Снова с этого дня

буду год нетерпеньем томиться,

ожидая ту ночь,

что вчера еще обещала

радость скорой желанной встречи…

Облетела листва,

и видно, как лунные блики

меж деревьев скользят, —

значит, сердцу неся растраву,

в самом деле приходит осень…

Оттого, что везде

увяданием осени веет,

я все больше скорблю

о своей безрадостной доле

в быстротечном суетном мире…

Не ко мне одному

приходит унылая осень —

но едва заведут

свою песнь сверчки и цикады,

как нахлынут мрачные думы…

Всюду, всюду сквозит

уныние осени поздней —

и в багряной листве,

что уже опадает с кленов,

вижу я предвестье исхода…

Не из трав полевых

мое одинокое ложе —

но слезами росы

окропила его сегодня

эта ночь, несущая осень…

Хоть во все времена

печали нас не покидают,

но осенняя ночь

неизбывной веет тоскою

и плодит бессонные думы…

Сколь печально смотреть

на тех, кто собрался сегодня

провести эту ночь,

не смыкая глаз до рассвета,

предаваясь тоскливым думам!..

Под осенней луной

облака белеют во мраке —

и один за другим

пролетают дикие гуси,

в поднебесье крыльями машут…

Вот уж полночь близка,

сгущаются тени ночные —

краткий сон мой спугнув,

под блуждающей в небе луною

перелетные гуси кличут…

Созерцаю луну

и вижу в безрадостном свете

весь наш суетный мир —

не меня одного сегодня

осенила печалью осень…

Не затем ли луна

так ярко сияет сегодня

там, в просторах небес,

чтоб и листья лунного лавра

занялись багрянцем осенним?..

Так сияет луна

во мраке ночи осенней,

что, пожалуй, и впрямь

можно нынче идти без опаски

через гору Мрака – Курабу…

О кузнечик в саду!

Не надо, не пой так печально —

ведь сильнее, чем ты,

я тоскую, и скорбные думы,

как осенние ночи, долги…

О цикады в полях,

что ночью осенней поете

от зари до зари,

разве ваша печаль сравнится

с неизбывной моей печалью!..

Может быть, оттого,

что хаги увяли, поблекли

на осеннем лугу, —

как и я, не уснет кузнечик,

безутешно всю ночь рыдает…

Как она холодна,

роса этой ночью осенней!

На увядшем лугу

причитают жалобным хором

замерзающие цикады…

Дом в селенье родном,

где томлюсь и тоскую в разлуке,

зарастает травой —

как печально сверчок напевает

там, в поблекшей «траве ожиданья»!..

Я в осенних лугах

заблудился, и к дому дороги

нынче уж не найти —

разве только сверчок сосновый

мне подскажет место ночлега…

На осеннем лугу

сверчка соснового голос —

что ж, отправлюсь туда

и узнаю, уж не меня ли

ожидает он с нетерпеньем…

Близ жилья моего,

где листва, облетевшая с кленов,

густо выстлала сад,

в ожиданье чьего прихода

так распелся сверчок сосновый?..

Вдруг в саду раздались

напевы вечерней цикады,

и подумалось мне,

что, должно быть, солнце уж село.

Оказалось – тень от вершины…

На закате меж гор

только голос вечерней цикады

одиноко звенит —

уж давно никто, кроме ветра,

навестить меня не приходит…

Их я, право, не ждал,

всю ночь тоскуя о милой, —

но откуда-то вдруг

первый клич гусей перелетных

на рассвете в облачном небе!..

Вихрь осенний примчал

голоса гусей перелетных,

первых в этом году, —

от кого же из дальних весей

донесли они нынче вести?..

В щебет птиц полевых,

что звучит за воротами дома,

примешался с утра

грустный клич гусей перелетных,

принесенный издали ветром…

Слишком рано звучат

голоса гусей перелетных —

ведь листва на ветвях,

что покрыта светлой росою,

не сменила еще окраски…

В вешней дымке, как сон,

исчезли бесследно когда-то

крики диких гусей,

а сегодня нежданно снова

донеслись сквозь туман осенний…

Нынче ночь холодна —

оденусь-ка я потеплее,

буду слушать сквозь сон

перекличку стаи гусиной

над лугами увядших хаги…

На осеннем ветру

сквозь скрип корабельных уключин

из небесной дали

раздается над парусами

перелетных гусей перекличка…

Тяжкой думой объят

о горестях этой юдоли,

ночь за ночью не сплю —

раздаются в осеннем небе

голоса гусей перелетных…

В этом горном краю

так веет тоскою осенней!

Я грущу по ночам,

до рассвета глаз не смыкаю —

зов оленя будит округу…

В горных падях олень,

ступая по листьям опавшим,

так призывно трубит —

и, внимая дальнему зову,

я осенней грусти исполнен…

Созерцаю в тоске

цветенье осеннее хаги —

у подножья горы

отдается эхом далеким

одинокий призыв оленя…

Я не вижу его,

оленя, что заросли хаги

топчет где-то в горах,

но пронзительно и печально

раздается зов одинокий…

На осенних лугах

раскрылись соцветия хаги —

верно, скоро уже

свой призывный голос возвысит

и олень на горе Такасаго…

Вновь осенней порой

я вижу соцветия хаги

все на тех же ветвях —

и, как прежде, сжимается сердце,

и ничто, ничто не забыто!..

За цветами вослед

блекнут листья хаги осенних —

с этих пор, как и мне,

нелегко им будет, наверно,

коротать холодные ночи…

Капли светлой росы

на соцветиях хаги близ дома,

где грущу о былом, —

или то перелетные гуси

обронили слезы, прощаясь?..

Хаги в светлой росе.

Я капли на нить, словно жемчуг,

захотел нанизать,

но исчезли они бесследно —

на ветвях любуйся росою!..

Стоит ветку сорвать —

и светлая россыпь погибнет,

капли сгинут навек.

Под росой рассветной склонились

до земли осенние хаги…

По осенним лугам,

где хаги цветы опадают,

побреду наугад,

в росном инее вымочив платье,

невзирая на сумрак вечерний…

Уж не жемчуг ли то? —

На осеннем лугу затаившись

в многоцветии трав,

капли светлой росы пронизала

паутины тонкая нитка…

О «девица-цветок»,

названием дивным плененный,

я срываю тебя —

но молю, никому ни слова

о моем постыдном деянье!..

О «девицы-цветы»!

С грустью глядя на них, прохожу я

и вздыхаю о том,

как, должно быть, цветам отрадно

на горе Мужей распускаться…

На осеннем лугу

поищу я сегодня ночлега.

О «девицы-цветы»!

Имя ваше влечет, чарует,

хоть не время нынче для странствий…

О «девицы-цветы»!

Если с вами я ночь скоротаю

на осеннем лугу —

как бы завтра слава дурная

обо мне не пошла по свету…

О «девицы-цветы»,

что клонитесь нынче под ветром

на осеннем лугу!

Расскажите, где ваш избранник,

тот, к кому склоняется сердце…

Лишь осенней порой

недолго любуюсь я вами,

о «девицы-цветы»! —

Не растете вы, к сожаленью,

у Реки Небесной, на звездах…

О «девицы-цветы»!

Отчего вы так рано опали?

Свет ли вам надоел?

Но к чему спешить, если осень

все равно никого не минет…

О «девицы-цветы»!

Тот олень, что, к подруге взывая,

одиноко трубит, —

разве вас он видеть не хочет

в тех лугах, где сам обитает?..

О «девицы-цветы»!

С луга горного ветер осенний

ароматы донес —

пусть для взора вы недоступны,

я по запаху вас узнаю…

Верно, тягостно вам

всегда быть доступными взорам,

о «девицы-цветы»!

Не затем ли в осеннем тумане

вы скрываетесь неизменно?..

О «девицы-цветы»!

Чем здесь одному любоваться,

лучше было бы мне

посадить вас в саду близ дома,

чтобы там наслаждаться красою…

О «девица-цветок»,

как твой вид сиротлив и печален!

Одиноко стоишь

у покинутого жилища,

чей хозяин в краю далеком…

Разве дивной красой

мы пресытились – коль возвратились?

О «девицы-цветы»!

Ведь уснуть мы могли бы нынче

посреди душистого луга…

Кто сюда приходил?

Чьи «пурпурные шаровары»

расцвели на лугу?

Каждый год порою осенней

аромат цветенья вдыхаю…

Словно память о нем

те «пурпурные шаровары» —

память встречи ночной.

Позабуду ли благоуханье,

что когда-то цветы струили?!

На осеннем лугу

откуда-то ветер доносит

дух цветов полевых —

кто же снял и в полях развесил

эти «пурпурные шаровары»?..

Нет, не стану сажать

мискант у себя подле дома —

ведь осенней порой

вид поникших долу колосьев

бередит печальные думы…

То цветущий мискант

колышется неторопливо

над пожухлой травой —

будто луг в наряде осеннем

рукавами призывно машет…

Разве только меня

чарует вечер осенний?

Трель во мраке звенит —

на лугу меж цветов гвоздики

неумолчно поет кузнечик…

Мне казалось весной,

что одна лишь трава неизменно

зеленеет в полях, —

но великое разнотравье

расцветила цветами осень…

Меж цветов полевых,

что в поблекшей траве распустились

на осеннем лугу,

я предамся отрадным думам —

не судите меня за это!..

Цветом «лунной травы»

я платье сегодня окрашу

на осеннем лугу —

даже если, в росе намокнув,

и поблекнет парча наутро!..

Может быть, оттого,

что селенье давно обветшало

и состарились все,

нынче кажется весь палисадник

продолженьем осеннего луга…

Ветер, прянувший с гор,

деревьям несет увяданье

и траве на лугах —

не случайно вихрь осенний

называют «свирепой бурей»…

Уж поблекла давно

окраска травы и деревьев —

только белым цветам

на волнах в бушующем море,

как всегда, неведома осень…

На горе Токива

багрянцем не тронуты клены —

только издалека

вдруг повеет духом осенним

налетевший с посвистом ветер…

Разошелся туман —

и клики гусей перелетных

раздаются с утра

в Катаока, над долом Асита,

где багрянцем алеют клены…

Хоть еще далеко

до ливней холодных, осенних,

до десятой луны,

но в лесу на горе Каннаби

уж листва желтеет и блекнет…

Что скорбеть о листве

на кленах по склонам Каннаби! —

И священной горе

все равно, я знаю, не минуть

дней осеннего увяданья…

Лишь с одной стороны

сегодня на деревце сливы

пожелтела листва —

но ведь с запада и приходит

что ни год печальная осень…

С того первого дня,

как ветер осенний повеял,

на Отова-горе,

от подножья и до вершины,

вся листва сменила окраску…

Как случиться могло,

что прозрачные, светлые капли

предрассветной росы

вдруг придали сотни оттенков

разноцветным листьям осенним?..

То ли это роса,

что выпала ночью осенней,

то ли травы в полях

так окрасились нынче слезами,

что роняют дикие гуси…

Верно, капли росы,

что всеми цветами играют,

и в далеких горах

расцветили тысячей красок

на ветвях осенние листья…

Здесь, на Мору-горе,

от росной прозрачной капели,

от холодных дождей

сверху донизу на деревьях

вся листва пошла желтизною…

Ни роса, ни дожди,

казалось, не в силах проникнуть

сквозь зеленый покров —

отчего ж гора Касатори

заалела нынче багрянцем?..

И могучим богам

не под силу осень отсрочить —

вот уж зелень лиан,

что увили ограду храма,

в свой черед желтеет и блекнет…

Под осенним дождем

листва на горе Касатори,

словно зонтик, блестит

и роняет отблеск багряный

на рукав дорожного платья…

Не опали еще

осенние листья с деревьев —

но уже их красу

я оплакиваю безутешно,

созерцая густой багрянец…

Алых листьев парча

для кого-то украсила горы,

но осенний туман,

растекаясь вдали клубами,

склоны Сахо от глаз скрывает…

Ах, осенний туман!

Не клубись нынче утром, рассейся —

дай хоть издалека

поглядеть на вершину Сахо,

на убор тех дубов багряный…

Здесь, на Сахо-горе,

чуть тронуты краской пунцовой,

зеленеют дубы —

но уже повсюду, повсюду

проступает поздняя осень…

Коль посадишь цветы,

они расцветут непременно,

только осень придет,

и пускай лепестки опадают,

лишь бы корни в земле не сохли!..

Те цветы хризантем,

что под вечер в горах распустились

над грядой облаков,

по ошибке принял я нынче

за сияющие созвездья…

Для прически своей

сорву я цветок хризантемы,

весь покрытый росой, —

пусть же дольше длится сиянье

этой осени, вечно юной!..

С той поры, как весной

посадил я тебя, хризантема,

долго ждать мне пришлось —

но не чаял тебя увидеть

в час осеннего увяданья…

Что колышется там,

над песчаной косой Фукиагэ,

на осеннем ветру? —

То ли белые хризантемы,

то ли пенные волны прибоя…

На тропинке в горах

хризантемы росою прозрачной

увлажнили подол —

и за время, что сохло платье,

пролетели тысячелетья…

Я свиданья ждала,

хризантемами в поле любуясь,

и цветы вдалеке

мне казались уж не цветами —

рукавами одежд белотканых…

Мне казалось, цветок

над водой одиноко склонился, —

кто же это успел

посадить еще хризантему

там, на дне пруда Оосава?..

Что ж, доколе цветут

и струят аромат хризантемы,

я прическу свою

что ни день украшаю цветами,

хоть мой век еще быстротечней…

Коли сердце велит,

пожалуй, сорву хризантему —

этот белый цветок,

что, морозным инеем тронут,

одиноко растет у дороги…

Этой осенью вновь

нас дважды красою чаруют

хризантемы в саду:

прежде – пышным своим цветеньем,

ныне – прелестью увяданья…

Вот и время пришло.

Поздней осенью взор мой чаруют

хризантемы в саду —

оттого, что слегка поблекли,

стали краски еще прекрасней…

Хризантемы цветок

в благодатную пору цветенья

я к себе перенес,

оторвал от родного дома —

оттого и поблекла окраска…

Там, на Сахо-горе,

уж недолго багряной листвою

красоваться дубам —

а пока даже лунные блики

будто шепчут в ночи: «Любуйся!»

Верно, в горной глуши,

по распадкам и кручам осенним,

уж опали давно

те багрянцем одетые клены,

не дождавшись желанного солнца…

По теченью плывут

в водах Тацуты алые листья,

прилетевшие с гор.

Отойдет от берега лодка —

и порвется полог парчовый…

По теченью плывут

в водах Тацуты алые листья —

верно, там, вдалеке,

на священной горе Мимуро,

поливает ливень осенний…

Без конца я готов

любоваться листвою осенней,

что так сердцу мила, —

о, постой же, яростный ветер,

с горных круч не спеши примчаться!..

Схожа участь моя

с плачевной и жалкой судьбою

той осенней листвы,

что кружит под порывами ветра

и в безвестности исчезает…

Вот и осень пришла.

Осыпан листвою опавшей

мой печальный приют —

и никто не заходит в гости,

протоптав меж листьев тропинку…

Не пойти ли опять,

пробираясь меж листьев опавших,

в те места, где бывал? —

На тропинку гляжу печально,

что укрыта алой листвою…

Свет осенней луны

над горами разлит в поднебесье —

может быть, лишь затем,

чтобы нам показать воочью,

сколько листьев уже облетело…

В разнотравье лугов

проступили осенние краски.

Друг за другом летят,

опадают листья с деревьев

под студеным дыханьем ветра…

Так непрочна она,

парча алых листьев осенних!

Только иней с росой

наконец-то выткут узоры,

как уже все порвалось, распалось…

И под сенью дерев,

где ищет убежище путник

от волнений мирских,

не найти, как видно, покоя —

опадают, кружатся листья…

По теченью реки

примчало осенние листья

в эту гавань – и вот

будто впрямь багряным прибоем

набегают волны морские…

С незапамятных лет

никогда не видали такого,

с Века грозных богов —

речка Тацута по теченью

сплошь покрыта густым багрянцем…

Не найти той тропы,

по которой прошел я недавно, —

на горе Курабу

занесло все пути-дороги

облетевшей с дерев листвою…

Я осенней порой

на священную гору Мимуро

по тропинке бреду —

будто рвется парчовый полог,

осыпаются листья с кленов…

Где-то в горной глуши,

недоступные взорам прохожих,

облетают с дерев

мириады листьев багряных,

став парчовым нарядом ночи…

Собирается в путь

по осени Тацута-дева —

и всесильным богам

отсылает свои молитвы

с мириадами алых листьев…

Вдруг почудилось мне —

то листки со словами молений,

а не листья летят,

и тогда из хижины горной

потянуло опять в дорогу…

Вот и осень пришла,

перейдя через гору Каннаби,

и на водную гладь

в речке Тацута листья ложатся,

как листки со словами молений…

Белопенной волной

подхвачены алые листья —

представляется мне,

будто это лодки рыбачьи

проплывают неторопливо…

Если б алой листвы

в водах Тацуты мы не видали,

кто поведал бы нам,

что сюда из дальних пределов

незаметно прокралась осень!..

Ворох палой листвы,

что ветер студеный осенний

с гор окрестных нанес,

преградил дорогу потоку,

запрудил на отмели реку…

Стоит ветру подуть,

и чистую гладь устилают

алых кленов листы —

даже те, что еще не опали,

в глубину глядят отраженьем…

Приостановлюсь,

полюбуюсь еще листопадом —

хоть и льются дождем

в эту реку листья с деревьев,

все равно воды не прибудет…

Капли светлой росы

окропили под вечер сторожку

подле горных полей —

будто слезы бесчисленных пташек,

что остались нынче без корма…

В этой горной глуши

полоску неспелого риса

я приставлен стеречь —

что ни день крестьянское платье

в полевой росе намокает…

Уж зеленым росткам

на убранном рисовом поле

колосками не стать —

всем, кто жизнью скорбной пресыщен,

угасанье приносит осень…

За испод рукавов

положим осенние листья —

чтобы тем показать,

кто считает, живя в столице,

будто осень уж на исходе…

Созерцая цвета

потока, примчавшего листья

с обнажившихся гор,

я подумал о том, что осень

ведь и впрямь уже на исходе…

Год за годом плывут

кленовые алые листья

по теченью реки —

уж не там ли, в гавани дальней,

и находит пристанище осень?..

Не печальный ли зов

оленя, что кличет во мраке

на горе Огура,

возвещает неотвратимо

окончанье поры осенней?..

Вот и осень ушла,

развеяв багряные листья,

как молений листки, —

если б только знал я дорогу,

то за ней бы пустился следом…