Сибказрать, по замыслу воеводы, должна была, видимо, объединить в себе «каппелевские» казачьи части, то есть те, что проделали в свое время Сибирский Ледяной поход, в то время как Дальневосточная казачья рать должна была включить в себя «семеновские» казачьи и стрелковые части. Вместе с тем генерал Дитерихс не хотел допустить наличия в этих двух ратях частей одного и того же казачьего войска. Поэтому казакам «семеновского» направления образа мыслей и симпатий, но, так сказать, «каппелевского» происхождения предлагалось примириться со своими станичниками. Исключение из этого правила воевода сделал одному лишь генералу Глебову с небольшой группой близких ему чинов. Этот генерал, сибирский казак по происхождению и службе, был поставлен во главе дальневосточных казаков, так как был только год тому назад командующим «семеновской» Гродековской группы войск.

Итак, Сибказрать должна была объединить казаков-«каппелевцев», то есть оренбуржцев, сибиряков и енисейцев, к которым были приданы «нейтральные месопотамцы» – уральцы, и, наконец, к этой казачьей семье оказалась приписанной артиллерийская стрелковая «глудкинская» дружина, носившая, как то мы уже знаем из вышеизложенного, наименование «Восточно-Сибирской артиллерийской дружины». У оренбуржцев не было деления на группы, эта бригада под начальством своего командира, генерал-майора Наумова, так и продолжала существовать, как она существовала до прибытия в Приморье генерала Дитерихса. Перемена произошла лишь в наименованиях: раньше была бригада, теперь это стал полк. Раньше был Конный полк под командой генерала Зуева{129}, теперь это стала Конная дружина под командой того же генерала Зуева. Раньше был Пластунский дивизион – теперь это Пластунская дружина. Впрочем, даже эти изменения последовали главным образом на бумаге и разговорном лексиконе старших начальников, в среде же рядовых бойцов и младших офицеров по инерции продолжали жить «бригада», «полк», «пластунский дивизион». Но если дело было так просто у оренбуржцев, то у сибиряков и енисейцев оно оказалось посложнее.

Читатель знает уже из наших книг о Хабаровском походе о том, на какие отряды раскололись и без того небольшие войсковые части сибиряков и енисейцев. Не будем поэтому повторять здесь всего этого, а просто укажем, что сибирцы и енисейцы должны были создать две войсковые дружины под начальством войсковых старшин Бологова (енисейцы) и Афанасьева (сибирцы). Все это было хорошо, но по личным мотивам некоторым «ярым каппелевцам» неудобно, нелегко или невозможно было оказаться под командой того лица, от которого, скажем, они «дезертировали» годика полтора тому назад или около того. В общем, в Сводном отряде генерала Блохина действительно получался «винегрет»: сам генерал Блохин был «каппелевцем», оба командира дружин (Енисейской и Сибирской) были «гродековцами», командир Сибирской казачьей батареи (подполковник Яковлев) был тоже «каппелевцем», к тому же он не был природным казаком, но обыкновенным пехотным офицером, служившим с некоторых пор в казачьей артиллерии. Бывшая же правая рука генерала Потанина Енисейского войска сотник Вербицкий должен был вернуться в подчинение войсковому старшине Бологову, тому самому, от которого он так неудачно пытался увести весь дивизион. Это было невозможно не только из-за личного самолюбия, но также и ради пользы службы. Выход был найден: енисейцы и сибирцы, самые неприемлемые командирам своих войсковых дружин, оказались в рядах Сибирской казачьей батареи, которая благодаря этому почти что потеряла дух и вид артиллерийской части, но духовное единство в этой «артиллерийской» дружине было не меньшим, чем в «конных» войсковых дружинах.

Перевод Восточно-Сибирской артиллерийской дружины из Сибирской рати в Сибказрать был воспринят господами офицерами этой дружины с каким-то смешанным чувством известного облегчения и неопределенного беспокойства о благополучии совместной боевой жизни и службы с «казачками». Если генерал Смолин и был многим не особенно приятен как человек и начальник, то, во всяком случае, «омцы» являлись надежными боевыми соратниками, на которых всегда можно будет положиться, а «казачки»? Бог их ведает. Впрочем, боевая и строевая репутация обоих командиров войсковых дружин Сводного отряда была известна «глудкинцам». Опасения возникали главным образом из-за оренбуржцев, вера в которых была невелика.

По своем же прибытии в Сибказрать командир и все чины Восточно-Сибирской артиллерийской дружины очень быстро убедились в самом благожелательном и корректном к ним отношении со стороны всех коренных чинов Сибказрати, начиная от командующего ею и до последнего оренбургского казака. После же того как дружина оказалась включенной в состав Сводного отряда и чины ее познакомились с бесстрашными удальцами-енисейцами и молодцами-сибирцами, то артиллеристы-«глудкинцы» вполне успокоились за грядущую судьбу своих орудий и не стали о чем-либо больше жалеть.

Короче говоря, Сибказрать представила собою достаточно дружную боевую семью, душой которой явился гарнизон села Ивановка – енисейцы, сибирцы и «глудкинцы»-артиллеристы. Лучшим же боевым начальником являлся войсковой старшина Бологов – командир енисейцев, с которым читатель также может хорошо познакомиться по книгам о Хабаровском походе.

Командующий ратью, генерал-майор Бородин, был высоким, рослым, представительным мужчиной во цвете лет и сил, чрезвычайно спокойный, выдержанный, обладающий незаурядной личной храбростью и доблестью, благожелательный ко всем своим войскам, простой и доступный в обращении в отношении рядовых казаков, таких же рядовых солдат и господ обер-офицеров. В общем, с ним чрезвычайно легко и приятно было служить.

Сибказрати был передан под охрану участок железной дороги от разъезда Дубининский до села Халкидон. По прямой линии это примерно будет верст сорок. На запад от железной дороги расстилается более или менее открытая равнина с рядом крупных населенных пунктов, соединенных многочисленными дорогами. На восток же от нее идут покрытые лесом сопки. Селения тут встречаются редко, они малы и бедны. Дорог здесь тоже очень мало, собственно говоря, только одна (тракт Никольск – Анучино) соединяет заселенные Никольск-Уссурийский район и Приханкайле с таким же заселенным районом долины реки Даубихэ. Несколько других дорог и троп соединяют лишь наиболее восточные селения, раскинутые по реке Лефа и ее притокам. Далее на восток они не идут, теряясь в лесистых и крутых сопках. Таким образом, центр тяжести обороны этого участка лежал на южной его части – округе сел Осиповка – Ивановка – Тарасовка.

Штаб Сибказрати расположился на ст. Ипполитовка. Тут же находилась и Уральская казачья дружина. Сводно-казачий полк генерала Блохина занял село Ивановка и деревню Лефинку (оба селения на тракте), а Оренбургский казачий полк генерала Наумова – деревню Ляличи и село Монастырище. Восточно-Сибирская артиллерийская дружина полковника Романовского, по своем прибытии в распоряжение генерала Бородина, 4 сентября расположилась первоначально в бывшем японском опорном пункте, что при ст. Ипполитовка, но через неделю (И сентября) была направлена генералом Бородиным в село Ивановка в распоряжение генерала Блохина.

Относительно передачи Восточно-Сибирской артиллерийской дружины из Сибирской рати в Сибказрать можем сказать, что передача эта была вполне рациональна: в Сибирской стрелковой рати артиллерии было в избытке, в то время как у казаков ее почти не имелось. В Сибирской казачьей рати, до прибытия в нее батареи полковника Романовского, имелось всего одно орудие Сибирской казачьей батареи. При этом оно находилось в вагоне на ст. Ипполитовка, а сама батарея занимала сим временем опорный пункт в деревне Лефинке, иными словами, в рати не имелось ни одного действующего орудия. Оренбургская артиллерийская сотня орудия в это время еще не имела, она получила его лишь в десятых числах октября месяца, по отходе главных сил на село Монастырище. Таким образом, только в этот, самый последний период борьбы Сибказрать имела четыре орудия, в то время как Поволжская рать имела восемь, а Сибирская стрелковая – семь орудий.

Вот несколько строк описания железнодорожной станции Ипполитовка – штаб-квартиры Сибказрати: «Станция маленькая, за путями стоит водокачка, группа деревьев – шелестящих берез и ровное поле. Равнина тянется далеко на запад. На восток же поднимаются горы. В этом направлении, верстах в двух-трех, виднеются мазанки хохлацкого села Кремово. К нему от станции ведет проселок, и телеграфные столбы стоят по сторонам ее. У самой станции, саженях в сорока, на небольшом холмике – опорный пункт. Два параллельно стоящих деревянных барака, обложенных мешками с землей, как бы ушли в землю. Земляной вал, опять мешки и линия проволочных заграждений закрывают доступ к этим баракам. Узкая дорожка, скрипучие ворота и рогатки. Вдоль окопов настланы деревянные мостки, чтобы не утонуть в грязи весной. Внутри бараков – нары, маленькие окошки, деревянный настил, вместо пола. Доски скрипят и гнутся, когда ступаешь по ним, кое-где еще сохранились бумажки с японскими надписями. В этом опорном пункте была помещена Восточно-Сибирская арт. дружина со своими обоими орудиями».

Ивановка и Лефинка, находясь на тракте Анучино – Никольск, имели важное значение, так как прикрывали и Никольск, и железную дорогу от ударов красных. В селе Ивановка имелось два опорных пункта, созданных в свое время японцами, в деревне Лефинке – один опорный пункт. В селе Ивановка помещались Енисейская и Сибирская дружины, а также штаб отряда (полка) с генералом Блохиным во главе. В деревне Лефинке помещалась Сибирская казачья батарея без орудия.

С прибытием батареи полковника Романовского гарнизон Ивановки достиг общей своей численностью 314 человек при двух орудиях. В это число 314 входили все чины гарнизона от начальника гарнизона до кашеваров и обозников включительно. По дружинам это число разбивалось так: Сибирская казачья дружина 120, Енисейская казачья дружина 64, Восточно-Сибирская арт. дружина около 130 чинов. Позднее в батарею из базы прибыло еще несколько человек, и в первых числах октября общая численность чинов артиллерийской дружины равнялась 77 чинам, из коих были штаб-офицеров – 1, обер-офицеров – 13, солдат – 63, при 39 конях. По родам оружия гарнизон села Ивановка состоял из примерно 130–170 пехотинцев, 85–90 всадников, остальные были батарейцами, обслуживающими два орудия. Через четыре дня после прибытия батареи полковника Романовского в Ивановку, 15 сентября, была произведена смена квартир частей в связи с новым, видоизмененным планом обороны села, основанным на участии в обороне села двух орудий.

16-го, кажется, сентября генерал Блохин оставил Ивановку, отправившись, если не ошибаюсь, во Владивосток в деловую командировку. Старшим по службе после него был командир Восточно-Сибирской артиллерийской дружины, полковник Романовский, но так как он был артиллеристом, да к тому же только что прибывшим в отряд и потому почти совсем незнакомым с господами офицерами обеих дружин и прилежащей местностью, то во временное исполнение обязанностей начальника гарнизона села Ивановка вступил старший из командиров дружин – командир Енисейской казачьей дружины, войсковой старшина Бологов. Здесь мы еще раз отметим, что ближайшие к Ивановке белые части находились: в Лефинке, в Ляличах, а затем в Черниговке (конная Оренбургская дружина) и уральцы на ст. Ипполитовка.

16 сентября подполковник Яковлев (начальник гарнизона Лефинки) выловил в окрестностях Лефинки 20 хунхузов. В этот же день разведка, высланная из Ивановки в Николаевку, поймала в последней 13 человек красных. Ночь с 16 на 17 сентября была тихой, ясной. Осенний холодок давал себя чувствовать. В бездонном небе горели ярко звезды. В избе, занятой офицерами Восточно-Сибирской артиллерийской дружины, часов до 2–3 утра обычная компания играла в «пульку». Наконец-то они угомонились и улеглись спать. Бодрствует один дежурный офицер.

В 4 часа 17 сентября в ночной темноте раздался лай собак на восточной окраине Ивановки. Собаки всполошились как-то все разом. Получалось впечатление, точно там были чужие люди. Лай скоро смолк. Малочисленность гарнизона – 180 штыков, 99 сабель при 8 пулеметах и 2 орудиях – не позволяла белым занимать все большое село Ивановка и держать сторожевое охранение по всем ее окраинам: посты не выдвигались за проволоку. Причина собачьего лая поэтому так и не была выяснена. Скоро должно было светать, и лай приписывался поэтому несколько преждевременному выезду крестьян в поле.

В 4 часа 45 минут дежурный офицер по батарее, вышедший из темной и душной избы на ее крыльцо, чтобы вздохнуть свежим воздухом, неожиданно услышал какие-то два или три глухих переката человеческих криков, и тут же полнейшую тишину наступающего утра прорезал знакомый звук редких винтовочных выстрелов. Потом на минуту все смолкло… Глухие перекаты человеческих криков были криками «Ура!» красных бойцов, идущих в атаку на приступ «волости» (волостное правление, дом), стрельба же была открыта в районе общественного амбара.

Поднялась тревога. Казаки и солдаты быстро выходили по своим местам… В 5 часов 15 минут двухорудийная красная батарея открыла огонь. Цепи красных партизан тем временем шли в атаку на «волость», занятую енисейцами. Через дом священника они проникли на церковную площадь, но здесь, обстреливаемые артиллерийским огнем на картечь, принуждены были залечь. Наступление красных захлебнулось… Такая же участь постигла и красных, наступавших по направлению на больницу. К 8 часам утра деятельность красных ослабела настолько, что оба орудия белых повели огонь исключительно по красной батарее. Утром, когда мрак еще не успел рассеяться, то с наблюдательного пункта белых – церковной колокольни – по вспышкам было приблизительно определено положение красной батареи.

Должно отметить, что при самом начале боя телефонная связь Ивановского гарнизона с Лефинкой и Ипполитовкой оказалась прерванной. На все вызовы Ивановки Ипполитовка молчала. Видимо, партизаны, хорошо знавшие местность и своевременно ознакомившиеся с телефонными линиями белых, порвали провода. Таким образом, Ивановка не была вполне уверена в том, что штаб Сибказрати в достаточной мере осведомлен о начавшемся наступлении красных. Единственная надежда была на гарнизон Лефинки, который, слыша огонь под Ивановкой, мог и должен был бы сообщить о сем на Ипполитовку.

После 8 часов среди наступившей под Ивановкой тишины, ввиду прекратившейся здесь пушечной, ружейной и пулеметной стрельбы, чины Ивановского гарнизона услышали далекую трескотню винтовок и пулеметов под Лефинкой. С церковной колокольни были даже видны редкие, наступавшие на Лефинку цепи красных партизан. Итак, красные ведут наступление превосходными силами тут и там.

Вскоре после этого деятельность красных под Ивановкой, в центре, то есть между «волостью» и школой (тоже опорный пункт, занятый сибирцами), оживилась. Комиссары, видимо, пристыдили своих стрелков-партизан, и последние вновь попытались перейти в наступление, но, обстреливаемые в упор из пулеметов, винтовок и обоих орудий, вновь залегли и, крича «Ура!», вели усиленную стрельбу, толка от которой, конечно, никакого не было.

Около 10 часов утра пристрелявшейся белой батареей было выведено из строя одно орудие красной батареи. Удачно разорвавшийся снаряд сбил панораму у орудия и убил сразу четырех номеров. Снаряды белых, рвущиеся на батарее, убитые и раненые – все это произвело панику у красных. Батарея замолчала, воспользовавшись временной приостановкой огня белых, снялась и отъехала глубоко в тыл, где с новой позиции открыла мало действительный огонь одним орудием в 14 часов того же дня.

Между тем красная пехота около 10 часов утра, потерпевшая вторую неудачу в центре, переносит свое внимание на левый фланг белых… Попытка охвата фланга не удалась. На поддержку редкой цепочке енисейцев были отправлены конные сибирцы, а также первое орудие артиллерийской дружины повернуто для ведения огня по району кладбища.

В полдень начальник Ивановского гарнизона, войсковой старшина Бологов, решает сам перейти в наступление на красных, дабы выкинуть их из села и тем положить конец их операции. Согласно приказанию, первыми переходят в наступление белые на правом своем фланге. Почти одновременно с ними в наступление переходят конные енисейцы на левом фланге и успешно выбивают красных с кладбища. Наступление сибирцев по главной улице, среди домов, было несколько затруднительным, и казаки-сибирцы принуждены были тут залечь. Все же наступление продолжалось на других участках.

Вскоре после этого с церковной колокольни белый наблюдатель заметил конную колонну противника, шедшую по дороге из Ширяевки на поддержку частей под Ивановкой… Тогда контрнаступление частей Ивановского гарнизона приостановилось. Силы становились слишком неравными. Оставалось лишь ждать и надеяться на помощь извне, но она не приходила, и о ней ничего не было слышно. Этим временем первое орудие Восточно-Сибирской артиллерийской дружины, переведенное на заднюю улицу, было оттянуто на 30 сажен назад. Это уж являлось скорее показателем оборонительных или даже отступательных, но никак не наступательных тенденций.

В 14 часов красная батарея вновь открывает огонь по Ивановке одним только орудием со своей новой, далекой позиции. Красная пехота одновременно с сим переходит в наступление на обоих флангах. Второе орудие Восточно-Сибирской артиллерийской дружины, стоящее при перекрестке улиц, открывает огонь по Красному Селу (западный выселок Ивановки за речишкой того же наименования), где красные успешно ведут свое наступление. В 15 часов первое орудие (капитан Окорков) открывает огонь с задней улицы, ибо красные напирают на больницу, стараясь выйти к переправам из села Ивановка через реку Лефа. А в это время белые на правом фланге, оставив Красное Село, отошли за ручей Ивановка и заняли выгодную позицию по гребню над ручьем. Попытки красных перейти ручей не увенчались успехом, так как сибирцы не допустили их до этого.

На левом фланге такого резкого естественного рубежа не имелось, да и силы красных были здесь много значительнее: свой главный удар они, видимо, рассчитывали нанести белым именно в этом направлении. К 17 часам северная сопка на левом фланге белых оказалась в руках партизан. Конные сибирцы тут принуждены были отойти. Тогда войсковой старшина Бологов лично повел им на поддержку 35 конных енисейцев: надо ведь было как-то спасать положение.

Осенний день клонился к вечеру. Второе орудие Восточно-Сибирской артиллерийской дружины (капитан Стихии) этим временем давало свои последние очереди по Красному Селу… Помощи ниоткуда не было. Сумерки быстро спускались на землю. Проволочные заграждения, как то уже указывалось выше, имелись только вокруг «волости» и школы. В ночной темноте красные свободно могли проникнуть сквозь одиночных белых стрелков. Да, именно между «одиночных» белых стрелков, потому что такое определение более подходило к действительности, нежели «редкая цепочка». Такова была действительность.

После короткого совещания с полковником Романовским и войсковым старшиной Афанасьевым войсковой старшина Бологов решил покинуть Ивановку. Такое решение, должно признать, соответствовало положению, ибо, в то время как пехота смогла бы скрыться за проволокой опорных пунктов, оба орудия неминуемо должны были бы попасть в руки красных, так как устройство обоих опорных пунктов исключало всякую возможность втянуть орудия за проволоку. К 19 часам оба орудия и обозы были оттянуты к мельнице, где и перешли вброд реку Лефинка (официальное наименование Лефа). Вслед за ними к броду стали отходить пехота и конница.

Вот два отрывка из дневника офицера: «…Темнело. Движения у противника не было заметно. Поэтому орудие молчало. Люди ждали: Что будет дальше?.. Гнусаво загудел телефон. Командир батареи вызывал капитана Окоркова. «Сматываться, уходим из Ивановки». Меланхоличный «Бандура» улыбнулся и приказал осторожно и тихо выводить передок из двора. «Осторожнее, господа». Откатили на руках назад орудие, подвели передок. Опасались, что красные заметят, откроют огонь. Нет, все тихо… По косогору спускались вниз, к реке. Шумит вода на мельнице. В вечернем сумраке блестят струйки воды – отражается небо… Вот здесь брод. Левее него высокий мостик в одну доску шириной… Ниже по течению река заворачивает влево. Высокий берег, поросший кустами, навис над рекой. Наши конные оставили какую-то высоту левее больницы из-за давления красных, уж не эту ли?.. Оба орудия уж спустились под горку, разведчики нащупали брод. Ну пора… Головное орудие пошло к реке. Запенилась вода под ногами коней, пошли большие круги. Не заметили бы красные переправы… По дощечке, один за другим переходили быстро люди. Второе орудие также перешло реку. Брод был глубок. Теперь шли повозки… На сопке, что повисла над рекой, раздался один, другой ружейные выстрелы. Не по нам ли? Нет, опять все тихо… Когда двинулись вперед без дороги, то все облегченно вздохнули, хотя опасность была все еще близко и серьезна. С каждым шагом Ивановка оставалась все дальше и дальше, но нависший берег реки с сопкой, покрытой кустарником, той самой, про которую говорили, что она занята красными, не удалялся, хотя было уже достаточно темно и колонна шла, стараясь производить как меньше шума, тем не менее, все же не было настолько темно, чтобы, при случае, зоркий глаз с сопки не заметил бы движения подозрительной колонны…»

Отход колонны был намечен на заимку Дорошенки, расположенную среди гор. Было не вполне точно установлено, имеется ли за Струженкой дорога, проходимая артиллерией. По карте судя, там имелась тропа. Имеется тропа или нет ее, но другого пути отхода не было, ибо заимка Веденского еще днем была занята красными, а судьба Лефинки была неизвестна. Кто знает? Быть может, пробившись у заимки Веденского, наткнешься на Лефинку, занятую красными? Если дороги от Струженки нет, то отход предполагали делать по сопкам в Кремово.

«…Стало совсем темно. Тихо, без шума шли люди среди полного мрака. Тускло мигали звездочки. Орудия шли по полю, без дороги. Высланные вперед конные искали дорогу. Она должна была быть где-то здесь, поблизости. Уж не сбились ли? Как бы не угодить красным в лапы. На минуту колонна остановилась, но вот впереди мелькнула фигура конного – это казак. Дорога найдена, она совсем близка… Молча шли люди. Были все утомлены. Каждый думал про себя свою думку. Идти теперь было легче – полевая дорога это не пашня, ноги не проваливаются в рыхлой земле. Прибавили ходу. Мелкой рысцой идут кони. Нет, нет, да и задребезжит орудие на редком ухабе. Откуда-то взялись облака, застлали бездонное небо. За ними скрылись звездочки. Редко, редко блеснет одна, другая… А облака спустились низко к земле и сомкнулись в плотные тучи… Не успела колонна отойти и двух верст от Ивановки, как стал накрапывать мелкий дождик. Вот впереди мелькнул заметный пригорок. Виднелись какие-то кустики на нем. Подковы коней ударились о камни, затарахтело орудие… Дождик усиливался. Колонна прибавила шаг… Не Ивановка и не партизаны заняли теперь первое место в умах белых бойцов, нет – тучи и дождь поглотили их главное внимание… А дождь все усиливается. Скоро он превратился в настоящий ливень. Сплошная пелена дождя плотной стеной охватила колонну. Дорога под ногами стала теперь едва заметной. Опасность сбиться с пути, потерять дорогу вновь выросла перед колонной…»

В 22 часа 17 сентября колонна достигла, наконец, заимки. Вследствие усталости людей, а главное, вследствие опасности сбиться с пути в темноте и дожде, было решено временно остановиться с тем, чтобы завтра рано-рано утром продолжать движение дальше. Конные разъезды, оставленные в стороне Ивановки, доносили, что в селе все тихо и спокойно и преследования нет. Да и кто, после целого дня боя, глядя на такую погоду, пойдет преследовать?

Дождь лил до самого утра. На заимке имелась одна лишь хата, да и та была невелика. В нее набился всяк, кто только мог влезть. Люди спали стоя, вплотную тело к телу, так что никто не мог даже при желании упасть. И то, это было лучше, чем мокнуть у фургонов, что выпало на долю не успевших пробраться в хату. Дабы дать возможность каждому хоть немного «отдохнуть» в хате, было приказано каждые два часа производить смену в хате.

К утру 18 сентября дождь прекратился и тучи немного поразогнало. Промелькнуло в тумане даже солнышко, и вместе с ним по заимке быстро распространилась весть о том, что еще вчера, 17 сентября, в 20 часов красные отошли от Ивановки, так как в результате всех трех своих наступлений (в 5 часов утра, в 10 часов утра и в 14 часов дня) красные не сбили противника и их командование, потеряв всякую надежду на успех, дожидалось только ночи, дабы унести своим партизанам подобру-поздорову ноги. Как выяснилось, всего красных было до 500 человек при двух трехдюймовых орудиях, из коих одно, как мы уже говорили выше, было подбито в 10 часов утра полковником Романовским и вышло из строя.

Стало известным также и то, что, выводя из Ивановки артиллерию, обозы, часть пехоты и конницу, войсковой старшина все же не бросил опорные пункты, но оставил в них по небольшой горсточке отважных молодцов следить за противником. Его предусмотрительность оказалась нелишней: когда белая колонна уже вытянулась за рекой, направляясь к сопкам, то в Ивановке раздалась ружейная и пулеметная трескотня. В белой колонне эта пальба была принята за новое наступление красных, в действительности же это был отход красных, старавшихся «на страх врагу» прикрыть его пальбой. Чинами, оставшимися в Ивановке, действительное положение было установлено уже к 22 часам, но вызывать ночью, в свирепый дождь отряд с заимки было сочтено нелепым, так как ясно было, что если красные ушли, то к утру назад не вернутся, а если они ушли для нового трюка, то тогда все равно Ивановку не спасешь ночным вызовом колонны.

В 7 часов утра 18 сентября колонна Ивановского гарнизона выступала с заимки Дорошенки назад в Ивановку. Разбитая за ночь дождем дорога была теперь вязка и тяжела людям и коням, но настроение у белых бойцов было хорошее: «Красные отступили, а мы победители». В 10 часов 18 сентября артиллерия и обозы Ивановского гарнизона вступили в «свое» село. Конные вернулись в него на полчаса или час ранее артиллеристов и обозников. Части разошлись по своим старым квартирам. Был серый осенний день. Серые облака почти сплошь заволакивали небо, но время от времени солнечные лучи прорывались сквозь эту серую пелену и тогда они озаряли влажную землю. Тут и там стояли лужи от ночного дождя, и все дороги превратились в настоящее месиво… Почти сразу же после прибытия колонны с заимки Дорошенки в Ивановку со стороны Ляличей подошли оренбуржцы во главе с командующим группой, генералом Бородиным.

От оренбургов чины Ивановского гарнизона узнали, что красные, поведя вчера наступление на Ивановку и Лефинку, не забыли и Ляличей. Они бросили туда отряд приличной силы, который и вступил в бой с гарнизоном Ляличей на утренней заре того же 17 сентября. Попытка красных захватить Ляличи с находящимся там опорным пунктом белых успеха не имела, они были отбиты. Однако партизаны из Ляличей не ушли, но залегли перед позицией белых, продержав оренбургов на месте до самого вечера.

Генерал Бородин, по прибытии своем в Ивановку и ознакомившись на месте с создавшейся обстановкой, решил проучить красных и произвести налет на село Ширяевка, в котором, по сведениям крестьян, все еще находились большевики.

В 15 часов 18 сентября части Сибказрати выступили из Ивановки в сторону Ширяевки. Наступление развивалось быстрым темпом. Восточно-Сибирская артиллерийская дружина на рысях дважды меняла позицию. Лихим конным ударом белые опрокинули ничего не подозревавших красных. Только чистая случайность спасла красную батарею (одно орудие) от рук белых, и она ускакала по тракту на Мещанку. Негреющее осеннее вечернее солнце бросало свои красно-желтые лучи на кустарники, дорогу и белые мазанки Ширяевки. Длинные тени бежали от всех предметов, попадающих в сферу этих косых солнечных лучей. Красные партизаны-пехотинцы в беспорядке выматывали из Ширяевки и бросались в разные стороны, бросая имущество, снаряжение, повозки и раненых. Белым досталась разнообразная добыча. Но сумерки уже спускались на землю. Генерал Бородин решил остановить свои части. Отданы распоряжения, и, остановив преследование противника, части Сибказрати повернули назад, в Ивановку.

19 и 20 сентября ничего сколько-нибудь значительного на участке Сибказрати не разыгралось. О красных ничего нового слышно не было, и Ивановский гарнизон жил своей обычной жизнью. 21 сентября Ивановский гарнизон был поднят еще в темноте, и в 4 часа утра белые части уже выступали из Ивановки по дороге на Ширяевку. Войсковой старшина Бологов со своими конными ходил за Мещанку. Противника нет. Белая конница посетила Тарасовку и Лубянку. Красных не оказалось и там. Тогда, в 14 часов того же 21 сентября, белые части вернулись назад, в Ивановку. В последующие дни части Сибказрати занимали гарнизонами свои старые квартиры в Ивановке, Лефинке, Ляличах, Монастырище и на ст. Ипполитовка.

Крестьянским съездом в селе Вознесенском воевода остался доволен. Он решил продолжать созыв таких съездов. Таким вот порядком следующий съезд был намечен в Анучине – для крестьян Анучинского района, но так как Анучино находилось в красных руках, то предварительно следовало отобрать Анучино от красных. Задача отвоевания Анучина была поручена Сибказрати. Западно-Сибирский полк полковника Аргунова должен был поддержать Сибказрать. Таким образом, со стороны белых в предстоящей операции должны были принять участие следующие силы: Сибказрать – генерал Бородин, Оренказотряд – генерал Наумов – 200 штыков, 400 сабель – ор., Сводказотряд – генерал Блохин – 150 штыков, 100 сабель, 3 орудия, Западно-Сибирский стрелковый полк – полковник Аргунов – 800 штыков и сабель, 2 орудия (эта цифра взята весьма приблизительно. Очень возможно, что у полковника Аргунова в этом походе было не более 500 человек, так как гарнизон от его отряда оставался в Приханкайле).

Предполагаемая операция не встретила одобрения со стороны главного ее выполнителя – генерала Бородина, равно как и всех его ближайших помощников. То же самое можно сказать и относительно полковника Аргунова. Поход на Анучино считался весьма рискованным и к тому же совершенно бесцельным. Однако войсковым начальникам пришлось все же подчиниться воле воеводы и его штаба.

Из вышеприведенных отрывков создается впечатление, что целью ставилось овладение неким географическим пунктом (Анучино), из книги же генерала Петрова выходит так, что штаб земской рати ставил задание по разгрому Анучинской группы красных партизан, а вовсе не овладение тем или иным географическим пунктом. Не приходится, конечно, и говорить о том, что постановка задачи вторым способом, то есть постановка задания по разгрому живых сил противника, ведет к настоящему, действительному, а не кажущемуся успеху. Однако нам представляется, что, как бы ни излагалась словами задача белым войскам рассматриваемой нами ныне Анучинской операции, по духу своему это могло быть и было заданием первого порядка, то есть овладения географическим пунктом, создание впечатления кажущегося успеха, и только. Действительный разгром Анучинской группы красных в конце сентября месяца 1922 года требовал участия с белой стороны больших сил, двинутых на Анучино или Анучинскую группу красных не с одной только стороны Ивановки и Черниговки, но также со стороны Спасска и с Сучана. Вот почему в нашем изложении мы предпочли формулу «похода на Анучино», чем формулу «операции по разгрому Анучинской группы красных партизан».

С красной стороны имелись только партотряды под общим руководством товарища Шевченко. Красных, во всяком случае, было не меньше, чем белых. После первого Ивановского боя у красных в строю из двух орудий осталось только одно (трехдюймовое). Передовые красные отряды стояли в деревнях Мещанке и Тарасовке. Это были отряды товарища Лебедева в 200 штыков и эскадрон Кима в 80 сабель.

Этим временем, то есть в последние дни сентября месяца, по долине реки Даубихэ вверх поднимался к Анучину Отряд особого назначения (хабаровская госполитохрана) силою в четыре батальона с общей численностью до 1200 штыков при большом количестве пулеметов. Этот отряд шел на усиление Анучинской группы и в Анучино должен был прибыть к 1 октября. О движении этого отряда белым абсолютно ничего известно не было, и все расчеты по проведению Анучинской операции были проделаны в полном неведении о существовании этого отряда.

Подготовка к походу на Анучино протекала у белых таким порядком: 25 сентября в Ивановку пришли оренбуржцы. На следующий день ожидается «комкор», то есть генерал Бородин со штабом группы. Он прибыл в Ивановку 26-го. Частям гарнизона на площади произведен смотр. Генерал Бородин обратился к войскам с речью, в которой он, между прочим, заявил: «Балыпавики яшо шаперятся, но мы скоро их раздавим». Речь имела, надо полагать, своей целью поднятие духа войск перед грядущей операцией, но, отдавая дань должному, дух Ивановского гарнизона был превосходен, дух оренбуржцев несколько уступал «ивановцам». Выступление было назначено на 27 сентября. Сосредоточение в Ивановке крупных сил белых, надо полагать, не ускользнуло от красных.

Настало 27 сентября. Рано. Уже светло, но солнце еще не поднялось из-за гор. Прохладно. Трава еще покрыта росой. Уже почти высохшие лужи от проходивших несколько дней тому назад дождей как-то весело выглядят в это светлое утро. Утренний холодок бодрит тело. На задней улице Ивановки – движение. Конные и пешие командами и одиночками спешат к восточной околице села. Мелькают синие петлицы оренбургов, смешиваясь с желтыми и красными петлицами гарнизона. Кони фыркают и ржут. Вот оба орудия Восточно-Сибирской артиллерийской дружины. Русские трехдюймовки кажутся такими неповоротливыми и тяжелыми по сравнению с легкой «француженкой» Сибирской казачьей батареи, которая ради предстоящей операции покинула свой вагон на ст. Ипполитовка и присоединилась к людскому и конскому составу своей батареи… Вот солнце выглянуло из-за вершин далеких «Анучинских» гор, и полились на землю его золотые лучи. Голубое небо обещает ясный, жаркий день. За околицей села Ивановка, на Анучинском тракте, необычайное оживление: конные и пешие отряды, повозки, частью уже выстроившиеся, частью еще только выходящие и торопливо пристраивающиеся. Мелькают разноцветные значки оренбургов, енисейцев, сибирцев. Появляется «глудкинская» батарея, ее орудийные запряжки хорошо подобраны: рослые, высокие, сильные кони – в первом орудии – вороные и темно-гнедые. Во втором – серые в яблоках… Части выстроились по правую сторону дороги: пластуны и конные оренбуржцы, енисейцы, сибирцы и две батареи (всего три орудия). Сзади – немногочисленные повозки обоза. На рысях проходит генерал Бородин, здороваясь с частями. За ним спешит штаб и конвой с пестрым значком… Отдаются команды, и части вытягиваются в походную колонну. Генерал Блохин со своим Ивановским гарнизоном идет впереди, за ним идут оренбуржцы и Сибирская казачья батарея. Солнце уже высоко. Оно часто закрывается пробегающими по небу облаками, гонимыми ветром на запад, а по земле так же быстро бегут их тени, и от этого и без того радостное и бодрое настроение повышается еще больше. Так начался Анучинский поход белых.

Отряд шел по большому Анучинскому тракту, и Ширяевка, с ее живописно разбросанными по холмам белыми мазанками, осталась влево. Шоссе прямо, как стрела… Среди кустов и леса выросли вправо от шоссе немногочисленные дома Лубянки. Собачий лай встретил и проводил колонну… А дальше – гора Крестовая, сравнительно значительный подъем. Редкий лес и кусты обступают шоссе с обеих сторон. Неожиданно задержка, остановка. Что такое… Оказывается, дорогу пересекает глубокая балка. Мост через нее, не ремонтированный, надо полагать, уже с начала революции, давно успел подгнить и обрушиться. Местные крестьяне уже давно успели протоптать и проездить объезд этого разрушенного моста слева, то есть с северной стороны. Зигзагами по круче спускается на дно балки проселок, чтобы, перейдя почти совсем высохший в эту пору ручей, вновь подниматься таким же порядком вверх. Этот спуск и подъем явились первым препятствием на пути движения отряда. Отметим, что в то самое время, как артиллеристы осторожно сводили вниз по объезду своих коней, на другой стороне балки появились две или три крестьянские подводы с бородачами, ехавшими куда-то на запад. Кто они такие? Мирные ли жители или разведчики-партизаны? Кто знает. Белые бойцы перекинулись с ними несколькими фразами, начальство задало несколько вопросов относительно красных. Ответы крестьян, как и всегда, были расплывчаты и неопределенны: «Да, в Тарасовке и Мещанке ночевали красные, то были конные Кима, а сколько их – не знаем…»

Уже полдень. Едва разъехались «глудкинские» артиллеристы с крестьянами и слегка продвинулись вперед по шоссе, как снова задержка. Остановились. Стоим. В чем дело? Несколько ружейных редких выстрелов прорезали лесную тишину. Выстрелы были произведены где-то слева. Сквозь прогалины кое-где расступающихся деревьев, с шоссе, проходящего в этом месте высоко по горе, видна яркая зелень луга, за которым виден небольшой перелесок по холму, а там дальше намечаются очертания деревни Тарасовки. По лугу во весь опор скачут вперед несколько наших белых всадников. Видимо, по ним-то и открыли свою пальбу красные, занимающие Мещанку и постоялый двор впереди нее. А погода все такая же яркая и прекрасная, как было ранним утром, только сейчас солнце дает себя основательно чувствовать. Хочется пить… Стрельба прекратилась, и через несколько минут колонна продолжала свое движение…

Гора Крестовая осталась позади. Миновав два каких-то ручейка (то были Тарасов ключ и речушка Поперечная), голова колонны приближалась к крутой, поросшей лесом горе, высящейся над речкой Сандуган, слева от дороги. Впереди шли дозоры и разъезды енисейцев и сибиряков. Противник был под боком. Каждую минуту можно было нарваться на засаду. Белые продвигались с большой осторожностью. Через каждые несколько десятков сажен колонна делала вынужденные остановки, выжидая дальнейшего продвижения вперед разведчиков. Первое орудие Восточно-Сибирской артиллерийской дружины шло таким образом почти в самой голове колонны…

Между тем красные, занимавшие еще утром Тарасовку и Мещанку, сосредоточились у последней, где горная гряда, нависшая над последней, давала ряд существенных преимуществ обороне этого входа в длинное Сандуганское дефиле.

В начале второго часа дня быстрым и сильным ударом по единственной улице Мещанки, а также сверху по сопкам над Мещанкой, подпустив белые дозоры вплотную к входу в деревню, красные остановили и в первый момент даже смяли цепи енисейцев и сибирцев. Под частым ружейным и пулеметным огнем белые пехотинцы, вышедшие на открытое место, бросились было назад, ища укрытия в кустах. В один момент промелькнула мимо «глудкинских» артиллеристов группа казаков. Первое орудие Восточно-Сибирской артиллерийской дружины оказалось таким образом впереди своих, так как отхлынувшие казаки, рассыпавшись цепью, заняли позицию позади этого орудия. Всегда хладнокровный капитан Окорков не растерялся и на этот раз. Быстро скинуто орудие с передка тут же на дороге. (Все равно назад никуда не уйдешь: узкая дорога, канавы, кочки, речушка и ручьи.) Пули красных роем жужжат, проносясь над головой, с боку артиллеристов, щелкая сь тут же оземь, но чудом каким-то щадя орудийную прислугу. Еще момент, и орудие бьет на картечь. Бумм… Бззяа… Бумм… Быстро работает офицерская прислуга орудия, единственного офицерского орудия всей земской рати. Доблесть артиллеристов сразу приводит в себя и казаков. Они уже оправились. Еще мгновение, другое – и цепи «Ивановского» гарнизона уже перешли в наступление на опешивших под орудийной картечью красных партизан. Чего, чего, а уж этого – пальбы в упор из орудия – они, конечно, никак не ожидали… Еще момент, и красные отхлынули сами. Теперь уже не рой, но только редкие пули залетают на позицию первого «глудкинского» орудия… Вот Сибирская казачья дружина под командой войскового старшины Афанасьева по сопкам стала подниматься для обхода красных слева. Справа же от дороги – болотистая долина, открытая, ровная. На ней нечего делать ни белым, ни красным. Сама дорога-тракт вьется под самыми сопками. Бой продолжается. Красные оказывали упорное сопротивление. Не один раз пытались они перейти в контрнаступление, но каждый раз безрезультатно: казаки и огонь первого «глудкинского» орудия отдавливали их все дальше и дальше на восток.

Казачьи цепи продвигались вперед. Вместе с ними шло и первое «глудкинское». Второе орудие, находившееся в момент открытия боя за первым, вплотную к нему, из-за описанных условий местности участия в бою не приняло. Теперь оно несколько поотстало, дабы не подвергать коней и прислугу бесцельной опасности со стороны огня противника. Ко всему же орудие с успехом справлялось со своей задачей, и ввод в дело остальных двух орудий почитался начальством излишним. Что такое, в конце концов, столкновение под Мещанкой? Первый бой на пути движения к Анучину всей группы, и только…

После пятичасового боя белые заняли и удержали деревню Мещанку; бой этот обошелся им в 26 человек убитыми и ранеными в Енисейской и Сибирской казачьих дружинах. В Восточно-Сибирской артиллерийской дружине потерь не было – Бог хранил. Остальные части участия в этом бою не принимали. Отряды товарищей Лебедева и Кима отошли в сторону Орловки.

Сумерки быстро спускались на землю. В полумраке приканчивали свой ужин и допивали из котелков чай утомленные белые бойцы в деревне Мещанке. Целая Сибказрать, то есть тысяча с лишним человек, сгрудились на эту ночь с 27 на 28 сентября в бедной домами Мещанке. Большинству, конечно, нечего было и думать о сне под кровлей, но об этом мало кто и вздыхал: погода была хорошая, а потому не плохо было поспать и на свежем воздухе. Связки соломы и сено накиданы ворохами вдоль плетней. Они представляли собою мягкое и приятное ложе. Вповалку располагаются тут белые бойцы. От докучливых комаров, коих, видимо, будет тут вдоволь, офицеры, солдаты и казаки с головой укрываются своими собственными шинелями. Винтовка каждого, разумеется, тут же рядом со своим хозяином. От Сандугана веет свежестью и сыростью. Белесоватые волны тумана поднимаются от воды. Громко стрекочут кузнецы. Какая-то болотная птичка стала перекликаться со своей приятельницей… Красноватый отблеск зарева поднимается из-за горы. Совсем это не к месту. Он разгорается все больше и больше. Но, разгораясь, вместе с тем начинает как-то тускнеть в силе своего огня. Еще несколько минут – и месяц медленно выползает из-за горы и так же медленно продолжает подниматься все выше и выше. Зарева пожара больше нет… Кузнецы стрекочут еще громче. А вот и комар совсем близко над ухом запел свою песню… Воздух полон влаги, и месяц выглядит каким-то мутным, расплывчатым, неопределенным блином. Что-то наподобие облака появилось на небе. Быть может, ночью опять будет дождь? Какая тихая, мирная картина, и кто скажет, что еще три часа тому назад здесь шел упорный бой русских с русскими, белых с красными. А что будет завтра?.. Мещанка спит, и посты белых, выдвинутые на сопки, охраняют ее покой…

Ночью набежавшая тучка пролила свою влагу на Мещанку и спящих вдоль ее плетней, изб и амбаров чинов Сибказрати. Некоторые проснулись, вскочили, ожидая усиления дождя. Другие лишь крепче поджались под своими шинелями и, намереваясь вскочить лишь в случае сильного дождя, продолжали дремать или спать. Но тучка пролетела, и дождик перестал. Усталые люди продолжали свой сон.

В 4 часа утра 28 сентября был произведен подъем частей Сибказрати в Мещанке. Быстро умылись, напились чаю и выступили… Головными в этот день также шли енисейцы, сибирцы и 1-е орудие Восточно-Сибирской артиллерийской дружины…

Дорога от Мещанки в направлении на Анучино идет по узкой долине реки Сандуган. Высокие сопки, поросшие лесом, нависают слева, то есть с северной стороны дороги. Дорога-тракт местами очень прилична, представляя собою почти неиспорченное шоссе, местами же, особенно в низких местах, это – широкий проселок с мягким грунтом. Кусты, среди которых проходит тракт, местами вплотную надвигаются на него и представляют порой непроходимую чащу. Ветви кустов, сплетаясь друг с другом, образуют местами непроницаемый для солнечного света свод, и в таких местах, даже среди ясного дня, господствуют полумрак и прохлада.

Не более 2 верст отошла голова колонны от Мещанки. Первое, а за ним второе орудия Восточно-Сибирской артиллерийской дружины втянулись в только что описанную дебрь, как тишину этой глуши прорезал звук нескольких винтовочных выстрелов. Стреляли совсем близко, в нескольких шагах. Не успело лесное и горное эхо разнести эти звуки по окрестности, как раздалась короткая очередь пулемета. Потом опять характерный треск винтовок и снова пулеметная очередь… Колонна, остановившаяся при первом выстреле, продолжала стоять на месте. Вправо и влево высоченная, в человеческий рост, трава и тесно сплетающиеся ветви кустарника, сходящиеся над головами. Никого и ничего не видно, лишь где-то близко потрескивают временами винтовки и пулемет. Самочувствие артиллеристов совсем неважное: в этой заросли они совсем беспомощны со своими пушками. Остается лишь одно: ждать… К счастью, ждать пришлось недолго: через несколько минут стрельба отодвинулась вдаль. Затем совсем смолкла… Стоящие впереди тронулись, кони натянули постромки, и, тихо лязгая, орудия пошли. Так началась боевая страда Сибказрати 28 сентября.

Место, где встретили красные белых, было весьма выгодно для них: высокие, отвесные сопки в этом месте совсем сжимают долину Санду гана, непроходимая дебрь лишала белых возможности как следует воспользоваться артиллерией. Но красные не ввели в этом месте своих главных сил, не попытались молниеносным ударом из кустов попытаться захватить белые орудия, они ограничились тем, что поставили тут свою головную заставу, которая своим огнем дала весть своим главным силам о начавшемся движении белых.

Занимая высоты, прячась в кустах и в лесу, красные успешно сдерживали быстроту движения белых. Последним приходилось выжимать «товарищей» охватами, обходами, занятием доминирующих высот. Это значило, что енисейцам и сибирцам то и дело приходилось лезть на кручу для того, чтобы затем катиться вниз, и так до бесконечности. Несколько раз головное орудие белых снималось с передка и палило в заросли, из которых какая-то упорная горсть партизан не хотела уходить от огня и охватывающих движений казаков. Так, ведя беспрерывный бой, изматывая своих людей лазаньем по сопкам, Сибказрать продвинулась к 10 часам к деревне Малая Орловка, то есть за пять часов проделала всего 12 верст.

Вот выписка из записок офицера Восточно-Сибирской артиллерийской дружины: «…Головное орудие медленно поднималось по очередному косогору, поросшему редким, местами горелым, сосновым лесом. Небольшой лесной пожар здесь, видимо, был года два-три тому назад. Старые кусты выгорели дотла, новая же растительность лишь только начинала всходить. Большие, толстые и высокие сосны носили следы ожогов, и кой-где валялись обгоревшие стволы великанов». Надо полагать, что этими-то павшими великанами красные и воспользовались, когда белые при своем продвижении вперед в нескольких местах наталкивались на тела огромных деревьев, лежащих поперек дороги. Таким вот путем красные также пытались задержать продвижение белых, и в этом они отчасти преуспели, хотя следует повторить, что только отчасти, так как стволы быстро убирались белыми бойцами с дороги и тем очищался путь артиллерии и обозу.

Перед Большой Орловкой, в которой они, видимо, провели предыдущую ночь, красные решили задержать белых более основательно. Ружейная и пулеметная стрельба гремела тут более сильно и жарко. Подаваться назад красные, видимо, были не особенно охочи, и полковник Романовский приказал вновь скинуть головное – первое орудие с передка. На рысях выскочило орудие на пригорок. Снялось с передка. Сквозь стволы горелого леса, в голубой дымке позднего осеннего утра, саженях в полуторастах впереди, поднимается гряда сопок, дорога поднимается вверх, и тут, вверху над долиной неясно вычерчиваются полускрытые кустами и лесом заборы, сараи и избы незначительного, но растянутого великорусского селения. Это – Большая Орловка… Со свистом и визгом, мимо работающих номеров и несколько отведенной поодаль упряжки, летят пули. А под горкой, в нескольких десятках саженей от первого орудия, стоит второе «глудкинское» орудие, а за ним непосредственно – повозки батарейного обоза. Все вместе, все в куче. Да как же иначе в этой глуши? – «Буммм», гремит пушечный выстрел, оглашая долину Сандугана, и, отражаясь в горах, несется эхом дальше и выше… Гремят второй, третий выстрелы… С визгом рвется над окраиной деревни шрапнель. Полковник Романовский и капитан Суханов в бинокли наблюдают за результатами стрельбы. А этим временем неутомимые сибирцы и енисейцы сопками идут в обход красных, занимающих и не желающих оставлять Большую Орловку. Красные их пока что еще не заметили. Они спокойно и уверенно ведут бой с залегшей впереди белого орудия казачьей цепью. Но вот стрельба красных сразу как-то вдруг стала какой-то нервной, беспорядочной. Слышно, как пулемет и винтовки красных стреляют совсем в Другую сторону. А вместе с тем откуда-то сверху стрекотал наш, белый пулемет… Еще минута, другая. Теперь уже ясно – красные откатываются. Видно, как по склону сопки отбегают красные стрелки. Полковник Романовский переносит огонь дальше, и орудие теперь начинает бить по дальней части деревни… Минуту спустя белое орудие на рысях двинулось вперед. Перед самым въездом в деревню оно опять остановилось и, вновь снявшись с передка, прямой наводкой стало бить шрапнелью по отходящим красным цепям.

Большая Орловка занята белыми. Принимая во внимание некоторую усталость енисейцев и сибирцев, вымотавшихся на лазанье по сопкам, а также свежесть, еще не бывших в бою, оренбуржцев, генерал Бородин приказал заменить в первой линии части Сводно-казачьего полка частями Оренбургского полка. Сибирская каз. батарея, однако, в голову выдвинута не была, но место первого орудия заняло второе орудие (капитан Стихии) той же Восточно-Сибирской артиллерийской дружины. Смены эти были произведены в деревне Большая Орловка.

Не задерживаясь в Большой Орловке, белые двигались дальше. В версте или, самое большее, в полутора от Большой Орловки сопки и с ними речка Сандуган начинают круто заворачивать влево. В этом самом месте у шоссе имеется несколько домиков – Малая Орловка. Пройдя эту, в шесть дворов, деревеньку, Анучинский тракт пересекает Сандуган, окончательно переходя с его правого берега на левый. Тракт следует далее в общем направлении на восток, и на его пути поднимается значительная горная гряда – гора Брюхановка, получившая, видимо, свое наименование по причине своей крутизны: на нее, мол, лезть и с нее спускаться приходится не иначе как на брюхе. Действительно, западный спуск (то есть в долину реки Сандуган) весьма крут и малоудобен для движения повозок. От восточной окраины Малой Орловки до подножья горы Брюхановки будет примерно с одну версту, а до ее гребня – не более двух.

И так около 10 часов 28 сентября орудия и повозки колонны Сибказрати, двигаясь за цепями оренбуржцев, втянулись в Малую Орловку. При этом оба орудия Восточно-Сиб. артил. дружины, идущие непосредственно одно за другим в самой голове колонны, оказались уже перед самым мостиком через речушку Сандуган. Небезынтересно отметить и то, что в самой Малой Орловке дорога, сообразно зигзагу гор, делает небольшой крюк влево: сначала она почти под прямым углом сворачивает влево, а затем, уже после перехода через Сандуган, идет некоторое время по его левому берегу, чтобы, наконец, опять свернуть вправо и начать подниматься на Брюхановку.

После неудачной попытки задержать белых перед Большой Орловкой красные отходят, не оказывая сопротивления. Медленно течет по дороге колонна к своей цели. Иногда происходит задержка, остановка: оренказы щупают впереди лежащую местность, и, пока они не заняли очередной рубеж, орудия не вылезают, чтоб случайно не зарваться… Орловка почти уже пройдена, но вот впереди защелкали винтовки и затрещали короткие очереди пулеметов. Значит, опять красные остановились. Надо их выкуривать. По приказу полковника Романовского, командир 2-го орудия снялся с передка, поставив свое орудие на полузакрытую позицию у водяной мельницы. В двух-трех десятках саженей за ним на дороге остановилось подтянувшееся первое орудие, а там дальше повозки… Бумм – орудие капитана Стихина дало свой первый привет врагу. Бумм… и оно повторило. Оно било по кустам, занятым красными партизанами. Оно как бы говорило: «Пора вам выкатываться, товарищи. Вы видите – у нас есть пушки. Уходите лучше». Винтовки потрескивали, стучал пулемет. Все было, в общем, как полагается, и вдруг… откуда-то спереди, со стороны противника раздалось такое же, ответное – Бумм… Красное орудие, расположенное где-то наверху, за гребнем Брюхановки, послало белым свой привет. Вся деревня Малая Орловка с высокой горы была видна как на ладони. Заблаговременно красные успели, конечно, пристреляться. Они до сих пор умышленно выжидали, и вот теперь, когда Сибказрать сгрудилась в деревушке, красные артиллеристы открыли меткий комбинированный огонь по колонне противника. Такая встреча была неожиданна для белых. Позиции никакой, наблюдательного пункта тоже нет. Куда стрелять? Где красная батарея?.. Пыль и сизый туман бездымного пороха поднимались у 2-го «глудкинского» орудия. Одна вспышка сменялась другой… Красные били по белой батарее. Их первая граната разорвалась где-то впереди и сравнительно далеко влево от «глудкинских» орудий. Комья черной, грязной земли, какие-то ветки и листья высоко взметнулись вверх. Второй разрыв был ближе в обоих отношениях к белым орудиям. Прекрасно, ясно видно, как подкошенными пали две березки… Новый, далекий, глухой выстрел вражеского орудия. Слышен свист снаряда. Он летит прямо на нас, на дорогу, на 1-е «глудкинское»… Поручик Филимонов, держа в руках повод коня капитана Окоркова, отошедшего куда-то в сторону, сидел на лафете своего орудия. Ездовые, слезши с коней, держали их в поводу. Другие офицеры и солдаты стояли или сидели, примостившись на жердях забора поскотины… Бззям… В нескольких шагах, под ногами одного коня среднего уноса 1-го «глудкинского» орудия, разорвалась граната. Дым взрыва, пение разлетающихся в стороны кусков железа. Один момент все были в полном оцепенении. В следующий – рванули кони. С дикой, неукротимой силой бросились они влево, поворачивая в то же время назад. Еще мгновение – и треск ломающегося дышла… Неудержимо кони рвутся вперед. Ездовые, конечно, давно потеряли поводья. Поручик Филимонов и конь капитана Окоркова зажаты и сдавлены между лафетом и передком орудия. Но офицеры и солдаты бросаются к коням. Они остановлены… А красное орудие все шлет и шлет по Малой Орловке свои гранаты и шрапнели. Этот частый огонь красного орудия не только приводит в замешательство оренбургских казаков, но даже понуждает их к поспешному отходу, чуть ли не к бегству… Ясный, чуть-чуть теплый осенний день. Синее, прозрачное небо с редкими, белыми облачками на нем, желтая листва деревьев, белые облачка шрапнелей, рвущихся среди них, и черные взрывы гранат, вздымающих высоко рыхлую, влажную землю огородов и пашни… Едва были остановлены орудийные кони, как капитан Решетников уже, вырвав могучими руками толстую, крепкую жердь из забора поскотины, мастерил из нее новое дышло.

Орудие капитана Стихина ведет частый ответный огонь, руководимое полковником Романовским и капитаном Сухановым, забравшимися уже на ближайшую сопку. Но оренбуржцы отступают: волна этих молодчиков быстрой и, в общем, нестройной волной прокатилась назад мимо обоих орудий Восточно-Сибирской артиллерийской дружины. Штабс-капитан Решетников и еще кое-кто из офицеров-артиллеристов крикнули было оренбуржцам, чтобы они остановились и помогли бы поднять перевернутый конями передок, но куда там: пешие и конные оренбуржцы спешили в тыл. По дороге молча и быстро шел какой-то оренбуржский офицер в защитном дождевике без погон. Решетников крикнул было ему, чтобы он приказал своим казакам остановиться и помочь артиллеристам, но офицер продолжал молча идти, тогда горячий штабс-капитан Решетников обругал офицера-оренбуржца, назвав его трусом и покрыв «матом». Слышал ли то офицер в дождевике или нет – неизвестно, но другой артиллерист – штабс-капитан Покровский зашикал на Решетникова: «Что Вы, Дмитрий Ионович, это ведь генерал Зуев». – «Тем хуже для него», – была короткая и такая же горячая, как и вся предыдущая, речь штабс-капитана Решетникова… Гранаты ухали, пела шрапнель, орудие капитана Стихина продолжало ответный огонь, мотавшие оренказы давно скрылись из глаз «глудкинцев», красные не появлялись. Первое орудие было приведено в порядок. Только что описанным взрывом гранаты из строя было выведено три орудийных коня: два были убиты, а третий ранен. Этот разрыв вражеской гранаты надо считать чрезвычайно удачным для белых, так как, упади граната всего на пять-шесть шагов дальше, она попала бы под передок и взрывом ее был бы он разнесен в щепы, а вместе с тем последовал бы неминуемый взрыв всех находящихся в передке гранат и шрапнелей. Тогда бы, конечно, вряд ли кто из находившихся поблизости офицеров и солдат глудкинцев остался бы в живых, не говоря уж о всей упряжке. Но Бог хранил «глудкинцев»…

Обозы белых вымотали из Малой Орловки и, отойдя за выступ горной цепи, вытянулись по дороге на Большую Орловку. Первое орудие Восточно-Сибирской артиллерийской дружины было также туда отведено, после того как новое дышло было сделано. Второе орудие продолжало оставаться на своей позиции и вести борьбу с противником. В нескольких десятках саженей впереди него неподвижно лежала цепь оренбургских пластунов. Оказывается, назад, мимо «глудкинских» пушек, промотали не все оренказы, а только одна их часть – конные и штабные, которым действительно в создавшейся обстановке делать было нечего на «этом пятачке».

Небольшая площадь Малой Орловки продолжала оставаться под частым огнем красного орудия. Второе орудие «глудкинцев» не менее энергично обстреливало высоты Брюхановки, но о результатах огня судить трудно, так как склоны сопок покрыты густым лесом. Во всяком случае, огонь второго орудия подбадривал своих (оренбургских казаков) и охлаждал противника (партизан). Позднее в частях Сибказрати говорили, что оренбуржцы-пластуны к вечеру продвинулись якобы к самой подошве Брюхановки и чуть ли не начали взбираться на ее склоны. Было ли это так или нет, но, во всяком случае, оренказы оказались значительно слабее енисейцев и сибирцев. В частях Сибказрати были также разговоры и о том, что оренбуржцы не имеют желания продвигаться вперед. Между тем орудие Сибирской казачьей батареи, заняв позицию на предельной дистанции, открыло «по карте», надо полагать, совершенно безрезультатный огонь по сопкам и дороге на деревню Известку. Так строго судя Сибирскую казачью батарею, должно оговориться, что подходящих позиций для полевой артиллерии в этой горно-лесистой дыре действительно не имелось. Таким образом, огонь белых орудий должен был играть роль лишь морального воздействия на свои и неприятельские войска. Отметим также и то, что первое орудие «глудкинцев», будучи отведенным за Малую Орловку, стало на позицию впереди Сибирского казачьего орудия и произвело несколько очередей, но затем замолчало, так как капитан Окорков счел совершенно излишним производить бесполезную трату снарядов. Во всяком случае, красным было показано, что в белой колонне имеется по крайней мере три орудия, а то, быть может, и более.

Целый день продолжался бой нашего второго орудия и красного, несколько раз единичные доблестные оренбуржцы пытались поднять своих станичников в решительное наступление на противника, но попытки эти успехом не увенчались. Таким образом, за вторую половину дня пехота обеих сторон держала себя в общем весьма пассивно. Чтобы все же у читателя не сложилось очень отрицательного мнения об оренбургских казаках, следует подчеркнуть опять, что в общем все чины Сибказрати, начиная от командующего и кончая последним рядовым и обозником, были против этого безрассудного движения на Анучино и, возможно, наличие у красных орудия было воспринято очень многими за подходящий повод к уклонению от ведения дальнейшего продвижения в горы.

В то время как Сибказрать проделала марш от Ивановки до Малой Орловки и тут застряла, полковник Аргунов со своим отрядом проследовал из Черниговки до деревни Калиновки, занял последнюю, но дальше, вследствие сопротивления красных и полного отсутствия дорог и троп, не мог продвинуться, тем более что имел при себе два орудия Западно-Сибирской артиллерийской дружины (бывшая Воткинская батарея полковника Алмазова). О своем положении он донес генералу Бородину. Что мог последний на это ответить? Ему было очевидным, что и в отряде полковника Аргунова не очень-то охочи до залезания с полевыми трехдюймовками в малодоступные сопки. К ночи в обстановке ничего не изменилось и генерал Бородин отдал своим частям приказ заночевать:

1. В Малой Орловке – штаб группы, Оренбургский казачий полк и второе орудие В. С. артиллерийской дружины с полковником Романовским и капитаном Сухановым во главе.

2. В Большой Орловке – генерал Блохин со своим Сводно-казачьим полком, первым орудием В. С. артиллерийской дружины (капитан Окорков) и Сибирской казачьей батареей подполковника Яковлева.

Чины обоих полков были обрадованы этим известием и быстро разошлись по назначенным им местам. Между тем откуда-то взялись облака. Они затянули небо, и около 20 часов 30 минут заморосил дождичек, вскоре превратившийся в настоящий дождь. Он продолжался всю ночь с 28 на 29 сентября. Конечно, никаких боевых столкновений в эту ночь не последовало. Красные, надо полагать, отошли на ночь в Известку.

Наступил серый рассвет 29 сентября. Ветер гнал низкие серые тучи. Порой на землю падали редкие капли дождя. Белые, занимающие Большую Орловку, обнаружили каких-то всадников, разъезжающих по склонам сопок, находящихся по другую сторону реки Сандуган против Большой Орловки. Всадники старались держаться возможно скрытнее. Они, несомненно, наблюдали за Большой Орловкой. По определению некоторых из белых бойцов, тут была не разведка красных, а целая колонна, двигающаяся в целях глубокого обхода белых. Белые орудия, поставленные на позицию еще с вечера – одно на большой улице, другое в огороде, – открыли теперь огонь по маячащим красным всадникам. Огонь, видимо, был действительным, так как красные поспешили смотаться.

Между тем генерал Бородин, видя всю шаткость положения его группы в горах и опасаясь потерять орудия и обозы, в случае дальнейшего углубления в горы, направил в штаб земской рати донесение, в котором он, с одной стороны, указывал на движение, по данным местных жителей, с Сучана большой обходной группы красных партизан, а с другой стороны, высказал свою просьбу об отводе его группы к Мещанке, ввиду невыполнимости поставленного ранее Сибказрати задания. Ответа на это донесение генерала Бородина не приходило, и в 9 часов утра 29 сентября все три орудия стали на новые позиции среди кустов и перелесков южнее западного конца Малой Орловки. Обе дружины (Восточно-Сибирская и Сибирская казачья) повели пристрелку Брюхановских высот и других предполагаемых целей. Погода к этому времени опять прояснилась, и с голубого неба, покрытого многочисленными бегущими белыми облаками, осеннее солнце бросало на землю свои негреющие лучи. Так продолжалось до полудня.

Перед полуднем «глудкинские» артиллеристы увидели, как конные оренбуржцы стали отходить колоннами в тыл, за артиллерийские позиции. Между тем Вост. Сиб. артил. дружина никаких распоряжений еще не получила, а потому отход оренбургских казаков был воспринят с некоторым неприятным чувством: «Как бы они не бросили нас». Оказывается, что генерал Бородин отдал частям соответствующий приказ. Через минуту на батарею также прибыл конный ординарец с приказом об отходе. Быстро, с чувством полного удовлетворения, снялись орудия с позиции и одно за другим двинулись к дороге. В эту самую минуту белые услышали далекую артиллерийскую стрельбу. Глухая канонада доносилась откуда-то из тыла красных. По частям белых прошла весть, что это генерал Глебов наступает с Сучана. Однако директивы штаба земской рати такого движения генерала Глебова не предусматривали, и приостановившимся было на дороге частям Сибказрати генерал Бородин подтвердил свой только что отданный приказ об отходе. Канонада в тылу красных продолжалась, по своему характеру она походила на действительный обстрел артиллерией передвигающихся целей, а не на пристрелку тех или иных неподвижных точек. Истинный смысл этой стрельбы красных так и остался неизвестным и невыясненным белыми Сибказачьей группы. Быть может, это была уловка красных, дабы поглубже затянуть белых в горы, но также возможно, что красные приняли подходивший с севера свой собственный Отряд особого назначения за новую обходную колонну белых и впопыхах открыли по нему огонь.

Не испытывая ни малейшего давления со стороны красных и даже не преследуемая ими, Сибказрать быстро двигалась от Орловки назад по долине реки Сандуган к Мещанке и далее к Ивановке.

Один из офицеров В. С. артил. дружины, уезжавший в служебную командировку в Никольск-Уссурийский, вернулся назад в Ивановку в отсутствие частей, ушедших на Анучино. Он рассказывал потом своим сослуживцам, что в Ивановке, в отсутствие гарнизона, царила мертвая тишина и жуткая тревога: ведь в двух опорных пунктах осталось сидеть всего лишь несколько человек. Что они могут сделать, если в Ивановку придут красные?.. Короткая остановка. Потом снова движение… Луна была уже высоко, и ее яркий голубой свет заливал спящие, пустынные улицы Ивановки, когда в 22 часа 29 сентября части Сибказрати вступали в это село, по окончании похода на Анучино.

Подводя итоги только что описанной Анучинской операции Сибказрати, должно сказать в первую очередь, что в течение всей операции стрелки обеих сторон проявили весьма значительную инертность. Весь этот поход обошелся Сибказрати в 35 человек ранеными и в 6 человек убитыми. При этом особенно пострадала доблестная Енисейская казачья дружина, на которую из вышеуказанного числа в 40 человек выбывших из строя пришлось 26 человек. Потери были и у сибирцев. Таким образом, оренбуржцы, приостановившие свое наступление в 10 часов 28 сентября и с тех пор топтавшиеся на месте до самого приказа об отходе, потеряли 6 человек, что и должно быть воспринято как показатель их весьма значительной вялости. Невольно напрашивается мысль, что, будь в 10 часов в первой линии не оренбуржцы, а те же утомленные и потрепанные енисейцы и сибирцы, Брюхановка к вечеру того же дня несомненно оказалась бы в руках белых. С другой стороны, этот успех операции все же не решил бы. Возвращаясь опять к потерям частей, следует указать на расстройство орудийной упряжки первого орудия. Окончательно из строя этого орудия выбыло четыре коня: двое убитыми и двое ранеными. В свое время отмечалось, что орудийные кони этой дружины были прекрасные, сильные и красивые, без особого труда бравшие любой подъем. Теперь в первой запряжке наряду с орудийными конями появились строевые, верховые кони.

Касаясь организации этого наступления в горы, хочется отметить в первую голову перегруженность отряда ненужной в горах полевой артиллерией. Вместо трех вполне достаточно было бы и одного орудия на то количество пехоты, которое в действительности приняло участие в походе. Если на ровном месте полевое орудие и может в той или иной мере возместить недостаток пехотинцев, то в горах картина получается иная: орудие никак не может в любом месте по любому уклону лезть вверх или скатываться вниз, но, будучи привязанным к дороге или тропе, притягивает к себе некоторое число пехотинцев для прикрытия от всяких случайностей. Конницы тоже, пожалуй, было, по сравнению с пехотой, больше, чем следует. Все это, будучи вместе взятым, невольно рисовало печальные перспективы возможной потери орудий, коней и обоза без какой-либо пользы для дела. Поэтому надо полностью оправдать решение генерала Бородина о прекращении дальнейшего залезания в горы и отдачу им приказа об отходе. В своей книге генерал П.П. Петров высказывает совсем противоположную мысль – он сожалеет о неудаче движения генерала Бородина на Анучино, считая, что захват последнего открывал какие-то возможности земрати, и, во всяком случае, «это была крупная прореха, так как Анучинский район висел над Никольском и жел. дорогой Спасск – Никольск». Далее генерал Петров говорит, что нахождение группы красных в районе Ивановка – Анучино имело большое значение для предстоящей операции главных сил земрати, «так как с одной стороны ею была связана часть наших сил, а с другой она имела возможность помогать наступающим с севера постоянной угрозой нашему тылу войск и разрушением жел. дороги, прекращением связи». На наш взгляд – взгляд большинства чинов Сибказрати, все доводы генерала Петрова, даже и те, что по своей логичности как будто бы заслуживают полного внимания, грешат одним, но, увы, самым основным: своею полнейшей отвлеченностью. Действительно, возьми и удержи за собой Сибказрать Анучино. Разве это гарантировало бы «неприкосновенность» железной дороги Никольск – Спасск? Таким образом, выдвинув Сибказрать в Анучинский район, штаб земрати должен был бы «кого-то» поставить на ее место в Кремово, Ляличи и Монастырище. Но кого? Резервов у штаба земрати не имелось. Так кто же охранял бы тогда линию железной дороги от отдельных небольших партий красных подрывников, которые всегда бы проникли к своей цели. Нахождение Сибказрати в Анучинском районе было бы для них не тормозом, а наоборот – облегчающим началом, так как отсутствие свободных сил у штаба земрати привело бы в таком случае к созданию «импровизации» охраны этого участка железной дороги. Ведь не остановило же красных подрывников в только что минувшую зиму 1921/22 года выдвижение белоповстанцев к Волочаевке и Ину? Но если в зиму 1921/22 года, когда фронт находился за сотни верст под Хабаровском, красные не могли воспрепятствовать проникновению в их тыл отряда полковника Карлова, то какие нерушимые данные имелись у штаба земрати за то, что осенью 1922 года Сибказрать, занимая Анучино, сможет гарантировать недопуск какой-либо значительной колонны красных регулярных или партизанских сил, буде большевикам то придет в голову? Увы, штаб земрати осенью 1922 года витал в области каких-то фантазий, а через восемь лет после событий бывший начальник этого самого штаба в своей книге эти фантазии пытается задрапировать логикой рассуждений, пригодных при решении и разборе задачи отдельной армии нормального состава. Вот в этом-то и кроется загвоздка.

Неудача движения на Анучино поставила крест над вопросом об организации крестьянского съезда в нем. Впрочем, времена подходили теперь уж другие: через несколько дней после «прогулки» на Анучино регулярные красные силы двинулись в общее наступление на Южно-Уссурийский край.