Роковое. Об этом наконец.

Роковое – это был у нас разговор.

Центральное событие этой драмы мой первый психотерапевт назвал эксцессом. С тех пор я тоже говорю об этом: эксцесс.

Разговор – роковой разговор – запомнился на удивление чётко. А то, что было до, и то, что было потом, – почти как в тумане. Периферийные события настолько незначительными оказались, что память моя сочла благоразумным на них отдохнуть, отоспаться, расслабиться: туман, туман, если не мрак забвения.

Что несомненно – мы готовились ко второй встрече, я опять помогал Феликсу. То есть чем помогал? Помогал убедительностью своего присутствия (самоприсутствия, как говорит С. А.). Мы располагали временем более часа и почему-то очутились в каком-то баре, где кроме нас не было ни одного человека, даже бармена за стойкой (запомнил только уборщицу, когда уходили, но кто-то ведь обслуживал наш столик? – не скатерть же самобранка его покрывала?). Скорее всего, заведение в этот час было закрыто, но не для Феликса. Не хозяином ли этого бара он был? Если так, мне вообще не понятно, почему я живой. Почему живой Феликс, тоже вопрос, но с другой стороны. Вот я и говорю, нам повезло обоим.

И ещё это: Феликс мне тогда признавался, что на переговорах ему со мной значительно проще, легче – легко; не так с драйвером, который как раз ждал нас в машине. Нам, вижу сейчас, предоставлялась возможность для важного разговора с глазу на глаз – что-то вроде сверки часов перед ответственной встречей. А что до водителя – кроме того, что водитель, он ещё был и отдел безопасности. Прежде участвовал в переговорах. Молчаливо – как я. А теперь уже нет. С моим появлением надобность в его умении делать лицо совершенно пропала. Конечно, не ему со мной в этом тягаться. Феликс, между прочим, тогда повторил, что уже приходилось мне слышать: видите ли, от меня передаётся, кому надо (то есть непосредственно Феликсу), уверенность и спокойствие, а неуверенность и тревога – тоже надо кому, но другой стороне. И это прекрасно.

Примерно в таком ключе он мне тогда признавался.

Почему-то нам захотелось перед началом переговоров поесть (избегаю говорить «перед стрелкой»), и вовсе мы не собирались ограничиться чашечкой кофе, определённо – мы ели. Не помню, что я (возможно, рататуй какой-нибудь), но что он, помню отлично: охотничьи колбаски с грибами, тогда как я не любитель грибов, не мною собранных. На столе стояла корзинка с лавашем, ещё был фарфоровый сливочник почему-то с кетчупом и почему-то неоткрытая минералка – боржоми (абхазско-грузинский конфликт позади, а до запрета напитка в нашей стране – временного, впрочем, – лет десять примерно, и чуть больше до войны с Грузией…). Может, это был грузинский ресторанчик? Но нет, вряд ли. Кстати, ел я, вспомнил, кажется, – борщ. Впрочем, не важно. Феликс по левую сторону стола сидел, рядом со мной лицом к окну, а я лицом к барной стойке, за которой, в чём уверен сейчас, никого не было – и не висел ли там, вспоминаю, портрет председателя Мао?.. Да откуда же взяться ему? Может, китайский был ресторан? Да нет же, нет. Портрет председателя Мао я видел только однажды и в другом ресторане, определённо китайском, не здесь (а в Питере – на Марата!). Но не важно, не важно.

Такова экспозиция, такова мизансцена.

Многое мне сейчас кажется странным.

Но самым странным был наш разговор.

Вот он запомнился хорошо.

(Я, кажется, повторяюсь.)

Казалось бы, перед ответственной встречей надо было бы и дискурс вести поответственнее, а Феликса потянуло вдруг на культурологию.

О да, слово «дискурс» – обязательно с ударением на первом слоге – было страшно модным в те годы.

О театре ему захотелось.

После знакомства со мной он, оказывается, не сидел сложа руки.

– Перечитал я вашего «Гамлета». Да, мне понравился.

Сказано было так, словно похвала относилась ко мне лично.

– Во-первых, немногословен, во-вторых, ненавязчив, в-третьих, предельно спокоен. В-четвёртых, человек-победитель, быть победителем – в природе его.

– Вы о Гамлете, о принце Датском?

– О Фортинбрасе. Мы о нём говорили. Хотели бы быть на его месте?

– Что значит «быть»? – Я не понял вопроса.

– Быть – значит быть, а не быть – значит не быть.

Смотри-ка, философ, – мелькнуло в мозгу.

– Я актёр, – напомнил я Феликсу.

– Мне кажется, каждый, кто видит на сцене этого актёра, хочет быть на его месте.

– «Этого», простите, это актёра какого?

– Какой Фортинбрас.

– Я правильно понимаю: каждый, глядя на актёра, играющего Фортинбраса, тоже хочет сыграть Фортинбраса?

– Хочет стать Фортинбрасом. Оказаться на его месте.

– На сцене?

– В жизни, конечно.

– Стоп, – попытался я вникнуть в его мысль, – не то же это самое, что сказать: каждый хочет оказаться наследным норвежским принцем?

– Фортинбрасом.

– Да, Фортинбрасом, принцем Норвежским?

– Я не спорю. Мы говорим об одном.

– Я вообще не понимаю, о чём говорим.

– Возможно, я высказываюсь неубедительно, – обидчиво проговорил Феликс. – Я далёк от театральной жизни. Это неправильно. И иногда сам задумываюсь, а не поднять ли мне на сцене… Из классики что-нибудь. Самому.

– Поднять в смысле поставить?

– Ну я не конкретно…

– В смысле профинансировать?

– Я не конкретно. Должна быть большая идея. Вы в этом, конечно, лучше разбираетесь. Просто хотел поделиться впечатлением.

– Я понял, вы прочли «Гамлета», и вам понравился Фортинбрас.

– Пример бессмертного героя.

– Они все бессмертные. И Гамлет. И Офелия. И Полоний. И даже Йорик со своим черепом.

– Нет, нет, эти все умерли. В отличие от Фортинбраса.

– Так и Фортинбрас умрёт когда-нибудь.

– Кто вам сказал?

– А разве нет?

– Там про это ничего не говорится.

– Но опыт подсказывает.

– Чужой.

– Чужой не чужой – общечеловеческий. А вы думаете, нет?

– Мой опыт подсказывает, что Фортинбрас жив. Фортинбрас бессмертен.

– Что-то подобное я слышал о Достоевском.

– Мы о Шекспире, – весомо произнёс Феликс.

В аллюзии на Булгакова я не стал признаваться.

– А Шекспир? – спросил я. – Он живой?

– Шекспир в могиле.

– А Фортинбрас нет?

– Вы читали пьесу? – спросил Феликс.

– Блеск. – Я терял самообладание. – Нет, просто блеск! Конечно, не читал! А надо? Мне бабушка рассказывала содержание… Советуете прочесть?.. Ладно, ладно, – попытался себя успокоить. – Так что же… если в художественном произведении… в романе, в трагедии, в поэме, например… любой, кто остаётся живым, так он уже и бессмертен?

– Мы не о любом, мы о Фортинбрасе.

– Чем же в этом смысле Фортинбрас отличается от любого другого вымышленного персонажа?

– Всем!

– Да чем же, чем?

– Просто вы не понимаете Фортинбраса.

– Я не понимаю?.. Блеск. Блеск! Я не понимаю Фортинбраса!

– Он бессмертен. Он отменяет смерть. Ну как же? Там прямым текстом говорится!..

– Что говорится? Там про бессмертие нет ни слова!

– Здравствуйте! Он приказывает унести мертвецов. Смерть перечёркнута. Он – воплощение жизни во всей её полноте! Он молод. Пушки – салют! А далее – открытая бесконечность!.. И мы – в ней!.. Вы что же, не чувствуете?..

– Нет никакой бесконечности!.. Нет ни вечности, ни бесконечности!.. Где вы видите бесконечность?..

– Везде! И Фортинбрас в неё смотрит!

– А Горацио? Он тоже остаётся живым… И свита Фортинбраса, она тоже состоит из бессмертных?

– Это всё мелочь. Главное – Фортинбрас. Он – воплощение.

– Чего воплощение? Бессмертия?.. Отстаньте от Фортинбраса! Не приставайте к нему!.. Он вам не нужен, он не ваш…

– Чей Фортинбрас, он бы сам вам ответил… жаль, что не может.

У меня перехватило дыхание.

– Что это? – недоумевал я вслух. – Зачем я спорю? И о чём, главное, о чём спорю? Вы пародия на меня. Зачем я здесь?

– Да и на сцене тоже, – проговорил Феликс.

– Что на сцене?

– Мы говорили с вами: в жизни или на сцене. И на сцене тоже. Почему бы и нет? Я бы сыграл.

– Фортинбраса?

– Он мне понятен и близок. Яркая роль.

– Вы в драмкружке занимались?

– Высокомерие вам не к лицу, – назидательно проговорил Феликс. – Будете играть Фортинбраса, держите в уме меня. С меня срисовывайте. Просто совет. Мы похожи.

– А что на Лаврентия Павловича вы похожи, вам никто не говорил?

– А Лаврентий Павлович, если вы о нём, он сам почти Фортинбрас. Ему только не дали сыграть. А то бы сыграл.

– Ого!

– Вот вам и «ого». Просто мне не безразлично, что из вас на сцене получится, поэтому говорю. Конечно, получится, тут не о чем спорить, но не такой, не бессмертный.

– Ну конечно, конечно.

– Не бессмертный, а бренный.

– Во как! Бренный Фортинбрас!..

– Потому что вы актёр.

– Неужели?

– Но, чтобы понять, о чём я говорю, надо быть меньше всего актёром. Актёрство… как вам сказать…

– Да уж скажите, скажите…

– То, чего нет в действительности.

– Нуль?

– Нет, мнимая величина.

– А вы сами-то есть?

– Есть. И буду.

– Во веки веков.

– Я не играю, не актёрствую. Я живу.

– Игра, актёрство – это жизнь моя, Феликс. Это серьёзно. Без актёрства меня нет.

– Может, как раз наоборот, вы есть, когда не актёрствуете?

– Когда я не актёрствую, я, знаете ли, действительно исчезаю. Любимая женщина так сказала, прежде чем взять и уйти. Зря вы об этом… Да, Феликс, у меня страх исчезнуть. Не быть.

– Хочешь сказать, ты просто актёр и ничего больше?

Он перешёл на «ты». (И засмеялся!)

– Я не хочу ничего сказать, не хочу говорить ни о чём! Ни просто, ни сложно! Это вы ко мне пристаёте!.. Вы все – ко мне пристаёте!..

– Подожди, а кто ты сейчас?

– Кто, кто! Тот, кто сейчас разобьёт тебе голову!

Когда я потом вспоминал эпизод, у меня перед глазами возникало на его лысом кумполе прицельное пятнышко лазерной указки. И ведь не скажешь о руке, что прожила эту секунду без участия мозга, был между ними какой-то сговор. Неоткрытая бутылка с минеральной водой опустилась ему на голову и разлетелась осколками.