– Машина работает, всё как надо. Праздник праздников, как ты говоришь.

Я и близкого не говорил ничего, и не было праздника никакого, и аппарат у него примитивный, на базе простой скороварки, и буднично стояла она на плите, но была у него манера – вставлять «как ты говоришь» к месту и не к месту, причём когда дело касалось чего-то хорошего.

– Огурчики солёные. Хлебушек.

Я, со своей стороны, достал рыбные палочки из холодильника.

– Заживём, – сказал Андрей Гаврилыч. – А где Марина?

– Ушла.

– Тем более.

Знал, по-видимому, что ушла, иначе бы не стал занимать без разрешения кухонный кран и раковину.

Две резиновые трубки обеспечивали проточной водой эмалированное ведро, исполняющее роль холодильника. А я какую роль исполняю?

– Оцени, – протянул мне с растёртой каплей ладонь, которую первым понюхал сам.

Я тоже понюхал.

– Ну, ацетон.

– Сам ты ацетон, уже нет запаха. Ладно, солью`, не переживай. Не будем спешить… А ты рыбки пожарь, как ты говоришь.

Я достал сковородку и вспомнил о Рине, поставил на газ к скороварке соседкой, растительного масла плеснул, не веря в чудо тефлона, бросил рыбные палочки, темнело уже за окном – и сколько я спал, интересно, – треска в панировке, перевернул все ломтики деревянной лопаткой, спросил:

– Давно у станка?

– Не, минут пятьдесят.

– Быстро, однако.

– А ей зачем тормозить, в ней браги пять литров, не больше, я ж для себя, для нас, для души.

Это верно, больше всего он любит процесс. Он и гонит ради процесса.

Значит, я спал около часа.

– А не взорвётся?

– Пьяного Бог бережёт. Но мы не спешим. Мы терпеливы, потерпим. Скоро начнём. Видишь? Чище пошёл… как ты говоришь.

И верно, захотелось напиться.

Он спросил:

– Скоро придёт?

Жду уточняющего вопроса. Откуда мне знать, про какой он приход?

Больше не спрашивает. Понятно.

Про что.

– Ушла, – отвечаю.

– А скоро придёт?

Не стал ему повторять.

– На костылях?

Да. Но молчу.

– Или не скоро?

– Совсем, – говорю.

– Совсем – это значит чего?

– Ушла совсем, ты не глухой?

– От тебя?

– Не от тебя же.

– А я ещё думаю, чего это он уснул вечером…

– При чём тут уснул? Я просто уснул.

– Даже не знаю, что и сказать.

– Ключи оставила.

– Значит, придёт.

– И паспорт.

– О, даже так!

– Всё оставила. Убежала – и всё.

– А сказал, что ушла.

– А что, не ушла?

– Убежала – ещё не ушла.

– Не надо меня утешать. Я сам умею.

– Просто понять хочу. «Ушла». «Убежала». В общем, ясно. Психанула, короче. Да ты сам псих. Помнишь, как мы долги вышибали?

– Слушай, я не люблю эти истории.

Он заговорил о змеевике, медном – это с завода. Там у них на электромеханическом трубы к скороваркам мастера подводят. Вот только не надо агитировать за вторую перегонку, она убьёт весь аромат. У них вообще мужики первач ценят, он сильнее всего бьёт по мозгам. Но мы учёные, жить долго хотим. Другой вопрос, малый выход у скороварки. Так, баловство. А что Марина ушла, с кем не бывало.

– Спорим, придёт?

– За ключами и паспортом. Надеюсь.

– Это как нарочно зонтик забыть.

– Неправда. Ты не знаешь её. Абсолютно другое. Может, и не придёт – ни за ключами, ни за паспортом, ни за чем не придёт. От неё всё ожидать можно. Она и с моста бросится – чтобы мне стыдно стало. У меня брат такой. Придурочный.

– Пари?

– Я судьбу не испытываю.

Театрально получилось, заметил сам. И по его ухмылке заметил, что и он заметил.

Не в том дело, что «театрально», а в том, что «не верю». Вопрос, кому не верю. Себе? Не себе? Себе – через его восприятие? Не себе – если сам я не сам, – то кто тогда я, кому я не верю?

Андрей Гаврилыч демонстрирует, как горит хорошо.

Хорошо.

По стаканам.

Выдохнуть прежде.

– За счастье!

Обожгло горло. Жар спускался по пищеводу, я был как изделие гигантского стеклодува.

Со своей стороны, Андрей Гаврилыч радостно крякнул.

– Градусов семьдесят.

– Да уж.

– Лучше, чем палёную из киоска.

Он прав. Я обобщил:

– И лучше, и полезнее!

– Это точно, полезнее. От палёной один только вред. Меньше вреда – значит, больше пользы.

– Вот! Я так и сказал.

– Одно понять не могу, – сказал, подумав, сосед, – жилплощадь на ней, а остался ты. Ты, что ли, выгнал её?

– На костылях, да? Соображаешь, что говоришь? Я теперь пленник этого места, вот она кем меня сделала! Я заложник её – с её ключами и с её паспортом!

– А я на что? Я что – дверь не открою? Гуляй!

– Где ты откроешь? Тебя и дома-то не бывает.

– Всё тебе не нравится, Никитыч, ты меня избегаешь, я всё замечаю, а как у нас было с тобой триумфально!

– Это чем же я тебя избегаю? Тем, что самогон обычно не пью? Ну так я вообще не сильно пьющ, ты сам знаешь.

– При твоей комплекции, что характерно. Как красна дéвица ты.

– Я?

– Ты, ты.

– Ты мне тут зачем ты-ты и при чём тут комплекция?

– Ты стал, говорю. Как красна дéвица. Будто красна дéвица, а не ты. Не пьёшь.

– А кто с тобой пьёт – вот сейчас? Вдруг это я?

– Забыл, забыл! Как амперметры продавали. Забыл…

– Я забыл?.. Как мы амперметры?..

– Но по отдельности. Ты в одних вагонах, я – в других. По вагонам ходили.

– Это ты мне рассказываешь?

– Ты спросил, помню ли.

– Это ты спросил, помню ли.

– Я не спрашивал.

– И я не спрашивал.

– А параметр как измеряли? Вместе уже.

– Не уже. А ещё.

– Ещё – уже. Без разницы.

– Электрическое сопротивление тела.

– Точно. Тестером.

– Твой был.

– Почему «был»? Лежит в шкафу. ТТ-3, семьдесят второго года выпуска. До двух мегаом, как ты говоришь. Правда, погрешность высокая. Зато надёжность!

– В Богдановке. В Красной Горке, – вспоминалось мне, как мы гастролировали.

– По области, – сказал он.

– Ну было такое, – подвёл я было черту, но сосед взялся рассказывать:

– Мне особенно в Скуделицах понравилось, в Старых. Стоим на площади у входа на рынок. Столик, на нём тестер, две медные пластинки к прибору подключены. А на площади местные на гитарах наяривают. День города, так? У них зрителей человека четыре, а все к нам в очередь выстраиваются. Всем хочется узнать, как ты говоришь, это… электрическое сопротивление тела. Своего тела. Заплатить… сколько там стоило?.. мелочь какую-то… положить ладони на пластины медные и посмотреть на стрелку. А мы им говорим, значит, сколько у них килоом у каждого. Семьдесят. У вас нормальное. А у вас пятьдесят пять. Остерегайтесь ударов током, для вас это особенно опасно. Мы оба в белых халатах были. Тебе белый халат был маловат. Был халат – ему маловат. Здорово: в рифму! Зато – артист! Как ты был убедителен! Как ты был убедителен! И голос у тебя – убедительный. Доверие внушал. Ко мне бы одному никто не подошёл бы. А ты большой, высокий. Защитник. Униженных и оскорблённых. И правду им говоришь, ничего не скрываешь – об их электрическом сопротивлении тела. И потом – действительно правда! Никакого вранья! Я до сих пор не понимаю, почему это так интересно – узнать про электрическое сопротивление своего тела… И главное, вопросов не задавали. Уходили в задумчивости. Это лучше, чем долги выбивать, я согласен. Долги выбивать – напряжённее… Помнишь, старичок один сказал, что у него сопротивление тела с возрастом только растёт. Знал, о чём говорил. Почему растёт, интересно? Усыхаем, наверное, с возрастом. Кровь гуще. Ты молодой, у тебя всё впереди. А мне сороковник скоро. А всё потому, что верят у нас в науку. Вернее, недавно верили, а теперь уже нет. Кому наука нужна? Никому не нужна. Наука и техника. Наука и жизнь. Всё – как отрезали. Знание – сила. Пропал интерес. Скоро знать не будут, в чём сопротивление измеряют. Что такое закон Ома. Ом это что. Сколько ом в килооме. Мегаом это как. Что на резисторе мелкими циферками написано. Успели мы с тобой, успели. Могли прозевать. Согласись, это я придумал так зарабатывать. Это я тебя подбил. Приятно вспомнить. У них там рок-группа на площади… а все к нам стоят. И мы под музыку, под музыку. Под ламбаду. Столик, прибор. Тело сопротивляется. Ты спишь?

– Нет. Не понимаю только, зачем ты мне это рассказываешь.

– Вспоминаю.

– Когда я пытаюсь рассказать про это, никто не слушает. Я привык, чтобы меня слушали. Меня всегда слушают, когда я рассказываю. Но только не это. Почему я тебя слушаю? Загадка.

– Потому что это тебя касается лично. А что тут не понять? Про себя слушать приятно.

– Врёшь. Неприятно. Плохо рассказываешь. Без огонька. Всю историю загубил.

– Расскажи лучше.

– Я что, идиот?

– Никитыч, я при деньгах. Ты богат? Не богат? Короче, идея. Давай вызовем проституток.

– Опять за своё? Хватит. Не пью больше. Себе вызывай.

– Хочешь бросить меня одного?

– Да на кой мне проститутки твои, очнись! У меня подруга-красавица. Ушла от меня. Ты не знаешь её. Ну на кой ты циник такой, Гаврилыч?

– А я вызову.

– Да тебя отметелят, что косой вызываешь. Ты же косеешь. И правильно сделают.

– Кто меня отметелит?

– Охрана.

– Видно сразу, не пользуешься услугами. Богема вшивая.

– Ну ты и циник. Ну ты и циник. В душу мою залез. У меня беда, горе. Ну ты и циник. Какой ты всё-таки негодяй. Сам жри свой самогон.

Я ушёл к себе в комнату.

К себе ли? Есть ли у меня право сказать: к себе?

Сел брату письмо писать, вспомнил, что уже сегодня писал, и опять передумал.

Потом лёг, лежал без света. Легендарных вспоминал мастеров сцены, как они, сильно датые, гениальную игру выдавали. А мы что? – самогона примешь для вкуса и уже потерялся. Где я? Кто я? Существую ли я сейчас?

Физиологически существовал, безусловно. Грустный упрёк своего организма, что с ним совсем не считаюсь, ощущал натурально, но и благодарность была – за то, что я не запойный.

Хотя кто кого благодарил, это как ещё посмотреть…

Иногда я забывался. А забыться в моём случае – это забыть, что Рина ушла. Рина-Марина. Что с нами случилось – с ней и со мной. Вот это забыть. Тут я приходил в себя, вспоминал, и меня била дрожь.

Дрожь, дрожь, дрожь… Вот оно, неподдельное. Вот тебе настоящее. Вот она, подлинность!.. (Одно время увлекался Гротовским…)

Всё-таки я, наверное, забылся – в смысле снова уснул. Во всяком случае, он снова заставил меня пробудиться.

– Ты тут моим продуктом брезгуешь, а я для тебя с лялей договорился… Если быстро, она за полцены соглашается…

Я толкнул его.

Вскочил и толкнул.

Вскочил, и толкнул, и выбежал из квартиры.

В тапочках?

Вряд ли в носках.

Почему-то помчался наверх. Там к люку на чердак лестница металлическая, ступеньки прутьями.

Дверца была на замке, уперся головою в неё, а ногами при росте моём на площадке стою – ступнями обеими, руки продел за ступеньку.

Брат мой, брат, тебя в Ираке убьют! В Республике Чад! В болотах Ботсваны!

На первом дверь открыли – или это входная?

Публика места` занимает.

– Кто это? Кот?

– Похоже, кот на чердаке… Не человек же.

«И не попугай», – мелькнуло в мозгу.

– Брысь! Брысь!

Кит, а не кот, идиоты!

Но подниматься не стали. (Охрана?)

Я знал, что молчу – уже не мычу, не вою. Кусаю кулак.