Задумался о Фортинбрасе, и стало легче сразу.
Вот Фортинбрас. Да, Фортинбрас. Вот я Фирса играл. Да, Фирс.
Говорил ли я, что в имени Фортинбрас зашифровано имя Фирс? Наверняка говорил – это моё открытие. О том я и думал: о буквах. О буквах и смыслах. В смысле – о правильных смыслах.
Потому что с ними, с буквами, как-то легче – отвлекают от неправильных смыслов. Потому что с ними тут такая история. Потому что, вычеркивая, их менять, буквы, местами абсолютно не обязательно – можно сохранить последовательность. Тогда – Фирс: 1, 5, 8, 10 (это номера русских букв в имени норвежского наследного принца), а в старой, причеховской орфографии еще и 11 (ять). Манипуляциям с этими числами, сразу оговорюсь, я посвятил в прошлом не один час, искал закономерность, но особых результатов не получил, оно и к лучшему – я не ценитель нумерологии.
Ладно. Но что получается? Фирс, получается, – это сокращённый Фортинбрас. Высушенный. Усохший.
Можно и так: Фирс – будущее Фортинбраса. Фортинбрас, которому восемьдесят семь лет. Отец Фортинбраса, тоже Фортинбрас, не дожил до Фирса. Так же, как отец Гамлета, тоже Гамлет. Старшие Фортинбрас и Гамлет сумели повоевать друг с другом. Старший Гамлет убил старшего Фортинбраса. Беспокойные были. Не дожить до старости у каждого на роду было написано.
Странно это: Фирс – моя первая серьёзная роль, как бы я к ней сам ни относился. Хорошее начало для актёрской карьеры: Фирс. Было бы красиво, начав с ветхого Фирса, завершить молодым Фортинбрасом.
Почему, когда я думаю о Фортинбрасе (вот сейчас прямо, годы спустя), у меня ноги цепенеют и я сам не свой? А что же было со мной, когда ни о чём другом я и думать не хотел, лёжа тогда на диване, – только о Чехове и Фортинбрасе – что для Чехова Фортинбрас означает.
Что означает для Чехова?
То, что фигурой был значительной, видно по Фирсу.
И всё же в каком масштабе?
Это тайна.
Ну давай разберёмся, давай разберёмся, Рина-Марина.
Давай разберёмся.
Лично к Фортинбрасу своего отношения Чехов в самом деле не выдал. Но есть у него о свите. О свите есть Фортинбраса.
Всё это я выписывал в серую тетрадь, она сохранилась, она и сейчас при мне (но я сейчас не о себе сейчасошнем, а о себе тогдашнем – который на диване лежал и кусал заусеницы).
Минута внимания. Минута спокойствия. То-то, Рина. То-то, Марина.
Два, говорю, мне известны упоминания. Оба, насколько помню, шутейные, иронические. Первое – в одноактной пьесе «Лебединая песня» (есть и такая у Чехова), там старый актёр сокрушается, что нет у него больше таланта, и в серьёзных пьесах он разве что в свиту Фортинбраса годится, да и то стар для этого.
Не правда ли, здесь уже слышится мотив Фирса?
Там так и сказано «в серьёзных пьесах» – во множественном числе. Речь идёт вот о чём: о числе драматургических приложений услуг этой свиты. Оно множественное, не единственное! Понимаете? Речь о многих «серьёзных пьесах», но никак не одной, которая называется «Гамлет»!.. Надо полагать, выражение «свита Фортинбраса» в чеховские времена стало нарицательным. (Кажется, слово «мем» ещё не было изобретено, когда я лежал на диване, думая о Фортинбрасе.)
Но можно и так понять: свита Фортинбраса всепроникновенна.
Ага!
И что интересно! Этого никто не замечает, а вот среди действующих лиц канонического «Гамлета» она отдельно не обозначена.
Она появляется по мере развития событий – под занавес: «Входят Фортинбрас и английские послы, с барабанным боем, знамёнами, и свита». Та самая свита Фортинбраса. Но больше о ней не сказано ничего.
Больше не сказано ничего…
Даже не сказано, велика ли она. Наверное, так велика, что, согласно чеховскому персонажу, способна проникать в другие пьесы. И это естественно, потому что Фортинбрас – оккупант, он экспансивен, и за ним – сила.
А второй пример – рассказ «Гость». И снова свита Фортинбраса – в шутейном контексте. Опять же старый провинциальный актёр. Он презрительно отзывается о столичном антрепренёре, дескать, у того слабый голос, которого актёры совсем не боятся. Не то чтобы там трагик или резонёр мог испугаться (а должны, должны!), но и «самый последний пискун из свиты Фортинбраса его не испужается». Как-то так.
Лежу. (Вижу, как я лежу: скоро сяду, но пока лежу.) Думаю о проблеме «Чехов и Фортинбрас».
Я заблуждался, когда утверждал, что Фирс – пародия на Фортинбраса.
Если кто-нибудь скажет, что Чехов презирает Фортинбраса или смеётся над ним, он ошибётся.
Тут всё сложнее.
Да, сказано «пискун». Из свиты Фортинбраса… Но нет ни малейшего пренебрежения к самому Фортинбрасу. Ничего подобного нет.
Ничего подобного нет.
Скорее, напротив. Чему бы ни случилось быть представленным…
Чему бы и случилось быть представленным на её выгодном фоне, свита,
состоящая из мелких пискунов,
предполагает присутствие,
не в пример ей самой,
чего-то совершенно особого –
значительного и могущественного!
Очевидно, это и есть сам Фортинбрас. Молодой, решительный, не знающий пока, что когда-нибудь станет Фирсом.
Но почему пискуны?
Но почему пискуны?
Но почему пискуны?
По Шекспиру, свита молчит, хочется сказать – молчит по умолчанию. По Шекспиру, свита Фортинбраса – коллективный глухонемой.
Не сродни ли загадочный писк, о котором ненароком обмолвился провинциальный актёр из рассказа Чехова, метафизическому мычанию глухонемого оратора из пьесы Ионеско?
Писк – который услышался где-то в глубинах подсознания провинциального задрюченного актёра?
Фирс «плохо слышит». (Это Гаев сказал – в первом акте «Вишнёвого сада».)
Он почти глухой, но и немота рядом – невнятен.
«…А тут ещё Фирс этот ходит, бормочет разные неподходящие слова» (вот тебе, Кит дорогой, свидетельство Яши, акт третий!..).
А эти ремарки?.. Их много!.. Ты должен знать, Кит: до Чехова не бормотали на сцене. Вспомни, как ты бормотал!..
«Бормочет про себя» – «Слышно только, как тихо бормочет Фирс» – «Бормочет» – «Бормочет что-то, чего понять нельзя».
Последняя особенно важна, здесь финальное появление Фирса.
Последние тринадцать слов – членораздельные, он произносит их, лёжа на старом диване, они всем известны. «Я полежу… Силушки-то у тебя нету, ничего не осталось, ничего… Эх ты… недотёпа!..»
Им предшествует бормотание.
Им предшествует бормотание.
Долго ли длиться ему, автор, кажется, не дал прямых указаний. Похоже на то. Но вчитаемся в ремарку внимательнее… Что это – «что-то, чего понять нельзя»? Что «понять нельзя», публика способна убедиться лишь в одном случае: если будет пытаться вникнуть в этот бубнёж и, как следствие, осознает всю тщетность своих попыток. А значит, бормотать он должен достаточно долго. Логика чеховской ремарки требует долгого бормотания.
Я не понимал этого, но интуитивно вёл себя верно на сцене.
Фирс бормочет, конечно, о главном.
Конечно, о главном.
Конечно, о главном.
Он ещё сидит на диване. Прежде чем лечь, он, прекратив бормотать, вымолвит знаменитое: «Жизнь-то прошла, словно и не жил…»
Вы никогда не узнаете, что бормотал Фирс. Его финальное бормотание, не расслышанное вами, – завещание нам всем, своего рода последнее слово Фирса.
И вот что замечательно.
И вот что замечательно.
Оратор из «Стульев» тут обнаруживает с ним родство.
Один бормочет, чего понять нельзя. Другой мычит, пытаясь быть понятым.
А вот Фортинбраса не понять невозможно.
Я, когда Фирса играл, о «Стульях» не думал. А когда в «Стульях» играл, забыл о Фирсе.
О Фортинбрасе и вовсе тогда не мечтал.
Мог ли понять я тогда, что место бормотанию Фирса в одном звуковом ряду между мычанием глухонемого оратора и артикулированной речью торжествующего Фортинбраса?
Каждый себя изъявляет в конце представления.
Каждый себя изъявляет в конце представления.
Оратор – Фирс – Фортинбрас.
Вот ряд смысловой.
Вот ряд смысловой.
Я уснул. Я, как Фирс забытый, лежал на диване. Мне приснилось, что я на сцене – в финале «Гамлета». Свита моя молчаливая, и всюду трупы лежат. Прислонясь к дверному косяку, я, Фортинбрас, стою и бормочу – что-то, чего понять нельзя. Что со мной? Я пьян? Я же знаю текст. Я же помню слова. Я замычал, я мычу.
Меня будит сосед.
Он вернулся. Обоняя запах первача, догадываюсь, что это не последействие сна, но реальность квартиры, проникшая в сон и внушившая мне ложное опьянение.
– Вставай. Вечер ещё. Чего мычишь-то? Идём на кухню. Готово.