Как-то обсуждали на занятиях проблемы изложения от первого лица.

С. А. сказал, между прочим, что современный читатель перестал воспринимать различия между рассказчиком и автором. Достоевский начальную редакцию «Преступления и наказания» написал от первого лица (есть в подготовительных материалах) и отказался от этого отнюдь не потому, что испугался подозрений в убийстве двух женщин. Но попробуйте-ка сегодня вести рассказ от своего героя, вам непременно скажут, что вы пишете о себе.

– Имейте в виду, – обратился ко мне персонально.

– А я и пишу о себе.

– Но не до такой же степени.

– До такой.

Промолчал. Не верит.

– Вы театрализуете сам акт письма, – сказал С. А. – Кстати, зачем вам С. А.? На меня он все равно не похож. Ну и к чему эти манипуляции в реальном секторе?

– Это потому что я ничего не выдумываю.

– В смысле?

– Правду пишу.

– Ну да, конечно.

– Правду так правду. Но тогда проблема скорее этики, а не эстетики. Текст как поступок.

Я приготовился слушать.

– Вот я, доверчивый читатель, дочитал ваше будто бы правдивое повествование до соответствующего эпизода. И у меня возникает вопрос: зачем вы заложили Марьяну? Почему я, добропорядочный человек, должен себя ощущать соучастником вмешательства в частную жизнь конкретного лица? И прощать вам это вмешательство? Какое мне дело, с кем вы лично и когда переспали?

– Позвольте, я всё изменил… Имя, детали… всё до неузнаваемости.

– До неузнаваемости – в правдивом повествовании. Это мило. Ну да ладно. То есть вы хотите сказать, что вы не подлец?

– В том понимании, в каком вы рассматриваете, по-моему, нет.

– Но откуда мне, читателю, знать, что вы там всё изменили? Вы ж декларируете своё правдолюбство. Откуда я могу догадаться, что вы меня решили поводить за нос? Я просто вижу мелкую подлость.

– А если включить в общий текст наш разговор?

– Зачем?

– Всё сразу станет понятно.

– Как редактор, обязательно вычеркну. Он неуместен.

– Это уже ваш поступок. Я, пожалуй, включу.

– Вычеркну, вычеркну.

Включил.

Вроде оставлен.

Стало быть, так.