В пятнадцатых числах декабря 1919 года 1-я Конная дивизия, переброшенная с Царицынского фронта, подходит эшелонами к Ростову и становится в Аксайской станице. Красные еще в 250 верстах от Ростова, а за время, что они подойдут, мы должны срочно пополниться конями, людьми и материальной частью. Времени мало, а работы много. Выручает близость Кубани.
Общее положение очень тяжелое. Под давлением конницы Буденного наша пехота (главное ядро которой составляют дивизии генерала Кутепова) медленно отходит на юг. Наша конница на этом фронте, совершенно не подготовленная к борьбе с серьезным противником, не только не может хотя бы остановить Буденного, но не помогает даже пехоте, и мы видим отдельные сотни и конных людей этой конницы, уже пришедших в Ростов, когда красные еще в 200 верстах. Конный корпус Мамантова, который по своему составу (численному и качественному) мог бы, без сомнения, остановить Буденного, отходит вправо, почти без серьезных боев. Мамантов ведет свою линию, ни с чем и ни с кем не считаясь, и уклоняется от подчинения корпуса назначенному командующим фронтом генералу Врангелю.
Везде, во всем и всюду полная разложенность и отсутствие твердой воли и руки, которая в этот момент особенно должна быть железной. Все это отражается и на боевых действиях в даваемых задачах, взаимной выручке и выполнении этих задач. Наше командование все же знало необходимость хоть как-нибудь, но нас пополнить. На второй день с Кубани пришли срочно вытребованные лошади и люди, в дивизию вливают пополнения терских казаков, мы получаем новые винтовки, пулеметы и теплое обмундирование. Конечно, всего этого недостаточно, но и это дает мне уверенность говорить паникерам и просто интересующимся, что пришла 1-я Конная дивизия, сильная духом и количеством бойцов. Мои уверенные слова даже комментировались в поезде главнокомандующего. Очень всем хотелось поверить, что пришли какие-то силы, которые остановят движение красных, а вместе с тем мало кто сознательно отнесся в это время к грозному будущему. Люди беззаботно изживали обычную вакханалию, предшествующую катастрофе, или заботились о личном имуществе и делах, вместо того чтобы пополнять полки и идти на фронт.
На третий день пришло приказание перейти на 40 верст к северо-северо-западу. Красных еще не было, но со дня на день ожидалось соприкосновение с ними. Дня через два слева стала Терская дивизия нашего корпуса, справа донцы корпуса Мамантова. Общее командование в руках Мамантова. Что делалось дальше, точно не знаю, но в общем это были отходившие части справа Донской армии. Наша стоянка мне совсем не понравилась. Меня с бригадой поставили спереди на краю длинного и крутого обрыва, к речке с одним мостом, за которым шла деревня, где стоял штаб корпуса, другая бригада, артиллерия и т. д. От этой деревни шел в тыл длинный подъем версты на две с отвратительной дорогой. Наш берег долины левее нашего фланга срочно укреплялся, в деревню позади шли танки, и эта позиция должна была заниматься, кажется, пластунами.
Ни для какого боя наша стоянка не давала возможности быстро занять выгодное исходное положение. 25-е – первый день Рождества – провели спокойно: наш ветеринар соорудил нам роскошный обед, хотели даже устроить елку, но нигде кругом не было елок. 25-го мои разъезды своевременно донесли о двигающейся на фронте красной коннице. Дивизии вышли вперед, но вне тактической связи. Мы удачно захватили их – очевидно, походные колонны – и, напугав левофланговую, обрушились на центр и погнали его. Бой кончился уже в темноте. Взяли три орудия и несколько десятков пленных с такими отвратительными лицами и манерами, что их пришлось немедленно расстрелять. Оказались люди двух дивизий Буденного. Слева терцы тоже имели успех, а справа Мамантов атаковал большое количество наступавшей пехоты и, кажется, в плен тоже не брали.
В ночь на 26-е пришло приказание в 7 часов утра отходить за Дон. Посылаю предупреждение в охранение. В 4 часа утра это приказание отменяется и приказано держать прежнюю линию. Не вдаваясь особенно в рассуждения, недоумеваем – как могут в такой короткий промежуток меняться такие важные противоположные решения – отстаивать или сдавать Ростов. Не чувствуется связи и понимания в командовании, как не чувствуется здесь и на фронте маневренной солидарности – каждый на своем участке – решительный образец сухой линейной тактики. Стоим утро по местам в каком-то тоскливом ожидании. Разведка дивизии только на фронте и противника не обнаруживает. С 8 часов утра слышится стрельба за флангами нашего охранения. К 10 часам она уже в тылу и гораздо ближе. Мы в полной готовности.
Наконец, в 11 часов ясно видно, что на нашем левом фланге красные уже перешли долину и что там совсем неблагополучно. С моего правого фланга стрельба тоже уже сзади моего расположения. Отправляю обоз на тот берег долины. В двенадцатом часу получаю приказание снимать сторожевое охранение, отозвать разъезды и присоединиться к дивизии. Все исполняется очень быстро. Пройдя деревню, уже не нахожу частей дивизии, которые в резервном порядке поднимаются по склону долины. Артиллерия с трудом двигается по дороге, представляющей смесь снега, грязи и ужаснейших выбоин. Общее положение не предвещает ничего хорошего. На левом фланге красная конница уже сбила терцев и быстро двигается по верху нашего берега наперерез нашему пути, а на правом фланге тоже красная конница в больших силах переправляется через речку и ее передовые части идут вровень с нашей артиллерией.
Посылаю влево сотню с несколькими пулеметами, но в это время красные первые открывают огонь по нашим густым колоннам. Наша артиллерия пытается перейти в рысь, но подъем слишком крут, и видно, что орудия не вывезти, еще несколько минут – и отстегиваются постромки. Пушки и зарядные ящики остаются и нелепо торчат вдоль дороги. Мимо проносятся части обоза, теряя по дороге имущество, и некоторые следуют примеру артиллерии. Итак, для начала мы без пушек. Очень плохое начало для боя! Перехожу в рысь, так как в общем прикрывать больше нечего. И это было очень вовремя, так как едва мы успеваем пройти начало гребня-плато, как красные обоих флангов на нем смыкаются. Теперь они уже только сзади, и это облегчает задачу. Двигаюсь в резервной колонне полем, чтобы избавиться от атмосферы удирающих повозок и людей обоза.
Глубокий снег. Местность полого спускается версты 3–4, потом так же полого поднимается, и следующий перевал – точка, где я могу зацепиться верстах в 6–7. Мои пулеметы полным ходом уходят по дороге. Задние стреляют на ходу, но, конечно, совершенно безрезультатно. Видны спешно отходящие по дороге танки, дальше, в верстах трех, какая-то отходящая кучками пехота и весь скат, покрытый частями красной конницы. На левом фланге чистое мертвое поле, а со стороны красных по самому гребню быстро двигаются какие-то точки. Без бинокля видно, что это броневые машины. Очевидно, что нам нужно поскорее выиграть расстояние, соединиться всей дивизии и тогда уже организованно пытаться задержать красных или, по моему мнению, вести арьергардный бой по всем правилам, хотя бы и без артиллерии, но от меня совершенно ясно видно, как наша несчастная пехота, и это, оказывается, все те же кубанцы-пластуны, настигается красной конницей и ее рубят без пощады.
Часть танков тоже останавливается, очевидно совершенно не приспособленные для маневренной войны с большими переходами. Команды покидают танки и бегут по дороге. Говорю несколько слов казакам о необходимости выручить своих же братьев кубанцев и поворачиваю бригаду вправо. Проходим с версту и попадаем уже под сильный огонь броневых машин и угрозу атаки с трех сторон. Бесконечно тяжело до слез, но приходится опять взять прежнее направление назад. Идем небольшим наметом; единственная наша сила теперь – это абсолютный порядок, и потому, как на учении, раздаются только команды и крики «равнение», «в порядке», «интервалы». Ближайшие красные берут тогда направление прямо на бригаду и идут полным ходом на нас в атаку, со стрельбой, но пока еще молча.
Допустить их с криками «Ура!» начать рубить наши хвосты нельзя никак. Быстро предупреждаю командиров полков и ближайшие сотни, и по команде вся бригада как один поворачивает повзводно кругом и без задержки бросается с криком «Ура!» на преследующих. Это так неожиданно для красных, что они моментально поворачивают; их беспорядочный строй не выдерживает нашей резервной колонны в полном порядке. Преследуем их шагов четыреста, после чего поворачиваем опять назад и уже идем, оторвавшись от них. Огонь броневых машин мало чувствителен, но все же люди и лошади время от времени падают и видно, как едут по двое на одной лошади. Моя заводная тоже ранена в бедро, и Белецкий изредка пускает проклятия большевикам. Добравшись до следующего хребта, вижу идущие под углом большие полки донцов Мамантова, которые, видя наше горестное положение, немного задерживаются, подходят к нам и рассыпают лавы перед фронтом.
Красные, конечно, моментально останавливаются, и наш обоз, который ни за что не выдержал бы продолжительного отхода, спасен. Находится взвод артиллерии, который сейчас же открывает огонь по колоннам и броневым машинам. Но, увы, наше счастье недолго. Донцы преспокойно сворачиваются в походные колонны и идут по своему направлению, очевидно, на Ольгинскую переправу. Недоумеваю, почему нет приказания от начальника дивизии, но, как узнал уже в Ростове, он был сильно ранен в руку, а старший командир бригады в голову. Все-таки это, конечно, не оправдание. Что же касается общего положения, то, конечно, наш дружный удар кулаком нашего корпуса и Мамантовского, который был очень силен, мог не только приостановить отход, но, может быть, и совсем выравнять наше положение.
Дальнейший отход в том же роде. Мучает мысль об общем положении, о Ростове, который совершенно не готов к такому внезапному приходу красных. Уже перед самыми садами Ростова нас нагоняют броневики и открывают действительный огонь по нашим густым колоннам. Настроение крайне подавленное. Откуда-то взявшиеся две пушки быстро снимаются с передков и в упор стреляют гранатами по машинам. Спускается ночь, мы входим в предместье, по линии железной дороги проходят броневые поезда, у входов стоят танки и броневые машины. Наша работа сегодня закончена так бесславно и с большим потерями. Я вижу генерала Топоркова и принимаю дивизию.
После снежных полей, по которым только что двигались люди, жаждущие уничтожить друг друга, и воздух прорезывался только свистом пуль, снарядов, тяжелым дыханием загнанных коней и охрипшими голосами команд, – так дико, странно, точно в сказке, мы вдруг попали в другой мир. Город, ярко освещенный и с сутолокой необыкновенной. Конечно, его жизнь зависит от наших успехов и неуспехов на фронте, но в этот момент в нем все и каждый в отдельности были заняты только своим.
Небольшие части и взводы танков и броневиков шли к окраинам, а вместе с тем встречались люди в форме с видом почти беспечным. В казенных учреждениях и госпиталях, ярко освещенных, казалось, был пожар. Выносили на улицы раненых, больных, дела, вещи, и все это наваливалось на телеги, автомобили и везлось на переправы и станции железной дороги.