10 февраля. 1-й Марковский полк кратчайшей дорогой из Ростова пришел в Ольгинскую, и туда же из Батайска – 2-й и 3-й полки. Стоял мороз свыше 20 градусов при сильном ветре.

Дивизия сменила Донские части, ушедшие к юго-востоку в Хомутовскую. Оставлен был лишь один пеший полк в 400 штыков, стоявший в 6 верстах к востоку от станицы, в хуторе Нижне-Подполин-ском, и вошедший в подчинение начальнику дивизии. 2-й полк занял восточную половину северной окраины станицы и хутор Старо-Махинский, между нею и хутором Н.-Подполинским; 3-й полк – весь западный фас; и 1-й – в резерве на юго-восточной части станицы.

Дивизия снова оказалась на правом фланге корпуса. Ее фронт до 10 верст. Она в 12 верстах от Батайска и в 20 верстах от Хомутовской. Таким образом, она в значительном отрыве от соседей. В январе здесь проходили сильные бои: не раз донцы оставляли станицу, но с поддержкой конной бригады 1-го корпуса со стороны Батайска восстанавливали положение. Оборонять Ольгинскую пехотой не представляло трудностей, и только то, что она могла быть обойдена с флангов, усложняло задачу. Примеры предыдущих недель говорили: станицу, возможно, придется оставлять, отходить к югу на бугры и восстанавливать положение контрнаступлением.

11–12 февраля прошли спокойно. Единственным развлечением для марковцев было наблюдение за противником. Из станицы отлично видны Ростов, Нахичевань, Аксайская, Старочеркасская. Видно движение пехоты и кавалерии, их колонны, идущие из Аксайской в Старочеркасскую. А в общем – скучно. Конечно, не мерзли, так как стояли в теплых домах. Наблюдение во все стороны отличное. Скучно было еще и потому, что приходилось удовлетворяться казенной пищей. В станице и хуторах ничего съестного достать было нельзя: все съедено за январь месяц и Донскими частями, и красными, побывавшими здесь. Иные из марковцев не побрезгали мясом убитой коровы, неизвестно сколько дней валявшейся за станицей на сильном морозе. Уверяли, что отличное.

Но была большая пища для разговоров. Темы – положение на фронте, положение и обстановка, в которых может оказаться дивизия и каждый из ее полков. Конечно, все сводилось к гаданиям, так как никаких официальных сообщений до марковцев не доходило. (В эти дни конница Буденного перешла в наступление и 12 февраля нанесла тяжелое поражение коннице донцов.)

Была, однако, одна тема, захватившая внимание всех: ровно два года назад – 10, 11 и 12 февраля – Добрармия, оставив Ростов, стояла здесь, в Ольгинской. Здесь был сформирован Офицерский полк и 1-я батарея{192} – родоначальники Марковской дивизии. До ста человек осталось с того времени. И они рассказывали о генерале Маркове, о полковнике Тимановском, о Миончинском… о многих.

Тогда Добрармия шла «в неизвестность», тесно сплотившись у Национального Знамени вокруг генерала Корнилова, при «Светоче», зажженном генералом Алексеевым. И спасены были честь Знамени, честь Армии. А теперь? Теперь еще горит «Светоч». Не дадим его угасить! Спасем честь Знамени и Армии, какая бы неизвестность ни была впереди. Потеряли свыше 10 000 человек в первый год войны; свыше 10 000 во второй, но «есть еще порох в пороховницах», есть еще Марковская сила! Ведь сказал же Шеф, генерал Марков: «И с малыми силами можно делать великие дела». Нужно все предусмотреть, все продумать. Все и всем – от рядового до начальника дивизии.

Марковцы-пехотинцы видели, что Ольгинская – не село Алексеево-Леоново. Они здесь могут легко держаться, даже выйдя от станции, отбиваться на буграх за ней, переходить в наступление. Когда они говорили так, то считали, как всегда, неотъемлемой своей частью свою артиллерию. А для нее здесь отличное место для действия огнем. Артиллеристы смотрели глубже: им нужны будут снаряды, а следовательно, должен быть надежный путь, чтобы пополняться ими. Однако база снабжения – на ст. Батайск, а путь туда опасен: он не вдоль фронта, а по фронту и притом на никем не занятом 10-верстном участке. Об этом они доносили по своей линии.

13 февраля. С утра спокойно, но часов в 10 от Аксайской красные повели наступление силами в полк при одной батарее. Наступали как на учении; под артиллерийским огнем перебежками. Только к 14 часам, когда подошли на 600 шагов, по ним был открыт пулеметный огонь. И опять в порядке стали отбегать и ушли в Аксайскую.

14 февраля — второй день боя. Легкий туман, быстро исчезнувший. С утра спокойно, спокойно и в полдень. Но около 14 часов красные перешли в наступление в том же месте, однако значительно большими силами, двумя цепями, быстрым маршем, имея полк кавалерии на своем правом фланге. И особая новость: со стороны Нахичевани, в интервале между станицей и Батайском, двигались колонны кавалерии. Цепи опять были подпущены на 600 шагов, принуждены были залечь и только в одном месте рванулись в атаку, но, понеся большие потери, отошли. Однако всех удивило, что наступление массы кавалерии не было нацелено на станицу. Передовые ее лавы дошли до прямой дороги на Батайск и затем повернули назад в Нахичевань; за ними следовала конная сотня Марковской дивизии, а со стороны Батайска – сотня корниловцев.

Впечатление от боя сложилось неопределенное: то ли красные хотели взять станицу, то ли проводили боевую разведку, решившись на большие потери в пехоте, но не в кавалерии. Был, конечно, какой-то смысл в движении кавалерии; например, выяснить силы конницы как в станице, так и в Батайске. И выяснено: кавалерийской бригады 1-го корпуса, раньше бывшей в Батайске, теперь там нет. (Она уже была отправлена к востоку, где решалась судьба столкновения армии Буденного с конными силами донцов.)

15 февраля — третий день боя. Ночь прошла спокойно. Стоял густой туман, рассеявшийся несколько позднее, чем вчера. У противника никакого движения. «Ну, будем ожидать наступления в полдень», – решили марковцы. И действительно, едва они пообедали, как сообщение: красные наступают. Но наступали они теперь не со стороны Аксайской, а от Старочеркасской на хутора Н. Подполинский и Ст. Махинский; на первый – кроме того, и с востока. Их огромные цепи и лава кавалерии были отлично видны на широкой низине Дона. С обеих сторон сильно била артиллерия.

Две роты 2-го полка, стоявшие в хуторе Ст. Махинском, легко остановили красных и затем заставили их отходить, но Донской полк не удержался в хуторе Н. Подполинском; охваченный с двух сторон, потеряв половину состава, стал отходить к станице. Стоявший в резерве 1-й полк восстановил положение, и ему было приказано остаться на хуторе. Командир полка, капитан Марченко, предлагал начальнику дивизии оставить на хуторе лишь батальон, указывая, что хутор, в случае его оставления, всегда может быть взят контратакой, и кроме того, в хуторе 10–12 дворов, в которых в мороз не разместить весь полк, но начальник дивизии не согласился.

В результате – все полки стояли на фронте в 10 верст, а резерва не было. (Донцы ушли к своим частям.) Чтобы создать резерв, генерал Канцеров приказал 2-му полку занять весь северный фас станицы для обороны как в северном, так и северо-западном направлении, а 3-му полку, оставив один батальон на юго-западной окраине, два батальона отвести в резерв на юго-восточную. Этим решением ослаблялась оборона на северном и, в особенности, на западном фасе, где, по мнению марковцев, грозила наибольшая опасность.

Трехдневные бои вызвали большой расход патронов и снарядов. 3-й полк уже поделился своим запасом со 2-м. Было сказано – ночью прибудет транспорт с огнеприпасами. Особенно волнуются артиллеристы: у них осталось снарядов на 4 часа боя. Для них ясно, что неизбежен бой на три стороны и что исход боя в большой степени зависит от них. А в пехоте, как никогда, возлагалась надежда на помощь артиллерии. Все ждали наступления красных, и притом решительного, большими силами и комбинированного: массой пехоты и кавалерии. Ночь была крайне тревожной даже для резервных батальонов. Они были соединены телефоном прямо со штабом дивизии, оттуда непрерывно звонили, напоминая о готовности. Нервы у всех натянуты.

«Завтра будет развязка», – подсказывает инстинкт. Удавалось уснуть немногим и на короткое время. Иные вскакивали от виденного во сне кошмара: «Потерял сапоги и шел по Ольгинской по глубокому снегу босиком. Неприятно!» Штабс-капитан Андриевский, погибший затем в бою, рассказал свой сон командующему батальоном: «Громадное поле, засаженное сплошь капустой. Мы ходим по нему с шашками наголо и охотимся за зайцами, которых уйма. Но странно, никто из нас, как мы ни ловчились, не мог зарубить ни одного зайца, хотя они и шмыгали у нас между ногами. Все удары шашками приходились по кочанам капусты. Сегодня будет жаркое дело».

«Слушая его сон, я чувствовал, что бледнею: он рассказал в самых точных деталях виденный также и мною сон», – записал капитан Стаценко. Что это? Неуверенность в себе или неуверенность в положении дивизии? Себя можно побороть и решиться на все, но есть зависимость от начальников…

16 февраля — четвертый день боя. Время к рассвету. Мороз слабел, но густой туман. Все в готовности. Еще ничего не видно и неизвестно о противнике, но состояние напряженное, а у артиллеристов крайнее беспокойство: все еще нет транспорта со снарядами. На запад от станицы, в хуторе Шматова, конная сотня дивизии. Она ждет из Батайска транспорты с огнеприпасами. И вдруг прискакал всадник и докладывает: «На дороге красная кавалерия!» Слышны глухие выстрелы. Сотня развернулась, пулеметы наготове. На восток от станицы из хутора Подполинского выслан конный взвод с пулеметами. Через час оттуда слышны короткие очереди. Донесение: «Взвод столкнулся с кавалерией противника!» На север от станицы – редкая стрельба и донесение: «Красные наступают!»

Светает. Постепенно рассеивается туман. Обстановка становится яснее: с востока и запада наступает кавалерия, с севера от Аксайской и Старочеркасской – пехота. Дивизия охвачена с трех сторон; кавалерия может обойти и с четвертой. Конная сотня атакует головную лаву противника, берет два пулемета и отскакивает перед следующими. Кавалерия лавами обложила всю западную окраину станицы. Бегом идет туда один из резервных батальонов. Ему сказано: «Отбросить!»

Пехота красных атакует 1-й и 2-й полки с севера, но безуспешно. 1-й полк отбивается и от пехоты с востока, но обнаруживает обход кавалерии с юга. Капитан Марченко просит разрешения оставить хутор. Отказ. Он уже весь свой резерв выслал для обеспечения правого фланга; он переводит туда же роты с левого фланга, где красные, понеся огромные потери, отошли и залегли. Но обход правого фланга углубляется: из-за холмов выезжают новые лавы. Снова посылается донесение о необходимости отвести полк, и снова отказ, хотя просьбу капитана Марченко поддерживают полковник Блейш и полковник Битенбиндер, начальник штаба. Генерал Канцеров говорит: «Сейчас подойдет Донская конная бригада». Но капитан Марченко отводит полк. За полком рвется вперед пехота красных; справа его атакует кавалерия, едва не захватив батарею. Неожиданно из-за хутора на него налетает кавалерия слева. Сминает один батальон. Порыв красных умерен конной сотней полка и конными разведчиками батареи с полковником Шперлингом{193}.

На западной окраине вызванный из резерва батальон 3-го полка выходит на край станицы. Красная кавалерия в 1000 шагах за складкой местности. Батальон, оставив роту на правом фланге, быстро идет вперед и отгоняет противника, за которым вдогонку мчится сотня. И вдруг красные поворачивают. Сотня летит на батальон, мешая ему открыть огонь; далее летит на стрелявшую батарею, давя орудийные запряжки и людей.

Контрудар красных лав на конную сотню был сигналом для общей атаки на западную окраину станицы, которую с севера снова атаковала красная пехота. Лавы влетают в пространство в версту шириной между сев. – западной частью станицы, занятой батальоном 2-го полка, и юго-западной. Они охватывают выдвинувшийся батальон, и тот прекращает сопротивление. Они врываются в южную половину станицы, долетают до площади. Там с крыльца своего дома стреляет по ним генерал Канцеров. Но подходит последний резервный батальон и очищает площадь. Подъезжает батарея и стреляет вдоль улиц.

Тем временем на северной окраине левофланговый батальон 2-го полка, атакованный красной пехотой и обойденный кавалерией, очищает свой участок, но распространиться дальше по фронту красным помешал пулемет ст. унтер-офицер Воронецкого. Ефрейтор Гаврилов открывает огонь и падает убитым. Воронецкий отбрасывает в сторону убитого, садится за пулемет, строчит очередями в упор. Перед ним, едва через дорогу, валятся красные. 2-й полк удерживает половину своего участка.

Конница, ворвавшись в станицу, захватывает взвод орудий, стоявший за 2-м полком, и уводит его. Она, влетая в станицу, обогнула одно орудие поручика Лисенко{194}, прикрываемое огнем пулеметов. Орудие, стрелявшее в западном направлении, потом в южном и в восточном, ускакало в южную половину станицы, уже очищенную от красных.

Об обстановке вокруг станицы генералу Канцерову докладывает офицер с колокольни церкви: «К западу лава красных в версте, другие подымаются на возвышенность. У Батайска – редкие лавы и никакого движения. К северу – красные вблизи позиций 2-го полка; их батарея движется ближе к станице. К востоку – кавалерия атакует 1-й полк, охватывая его с юга… Кавалерия атакует его на всем фронте… все смешалось… Полк быстро отходит».

Генералу Канцерову уже давно докладывали о последних снарядах в батареях. Уже давно батареи экономили снаряды, хотя цели для них отличные. Две батареи, расстреляв свои снаряды, стоят как обоз на южной окраине. Подъехавшего с орудием поручика Лисенко генерал Канцеров спрашивает: сколько снарядов? Ответ – шесть шрапнелей. Положение давно трагическое, но только теперь генерал отдает приказ отходить на бугры.

1-й полк расстроен и отходит. Положение 2-го полка крайне критическое: ему нужно пройти до 3 верст, чтобы быть на южной окраине. Охват справа грозит отрезать ему путь отхода. Пулеметной команде приказано, жертвуя собой, сдерживать противника. Когда роты полка подошли к южной окраине, то все части уже отошли от станицы на полверсты и полк оказался сжатым с двух сторон кавалерией. Он отбивался пулеметами и залпами. Неслись крики: «Патронов!»

Но вот в 1200 шагах от него стала на позицию и открыла огонь красная батарея, первыми же снарядами выведшая из строя десятки людей. Роты должны принять разреженный строй, и это – при угрозе атаки кавалерии. Батарея была приведенная к временному молчанию. Часть рот снова сжала свои ряды, но вылетевшие на тачанках красные пулеметы скосили две роты. Пошла в атаку кавалерия с двух сторон. Поручик Белавин бьет по лавам из пулемета и падает, зарубленный сзади. Все смешалось.

Красная конница могла полностью уничтожить дивизию, ее пехоту, если бы не сохранившаяся, прикрывавшая левый фланг, команда пеших разведчиков 3-го полка, к которой присоединились вышедшие бойцы; и если бы не конные сотни и коннные разведчики 1-й батареи с капитаном Шперлингом. Едва не был захвачен генерал Канцеров, если бы не отчаянная атака конной сотни дивизии с поручиком Зеленским. В этой атаке был зарублен командир 1-й бригады 16 кавалерийской дивизии, тов. Загорин.

Остатки дивизии отходили по дороге на хутор Злодейский. Но батареи и обоз, вышедшие раньше, отходили на Хомутовскую. Поднявшись на бугры, они видели трагедию дивизии, и была бы она еще горшей, задержись еще на полчаса. Красная кавалерия совершала глубокий обход с юга. Батареи выпустили по двум колоннам последние снаряды и рысью двинулись дальше. На полдороге до Хомутовской они встретили давно жданную бригаду донцов. Поздно!

И последний эпизод этого кошмарного дня. Уже стемнело, когда остатки дивизии остановились у хутора Злодейского, измученные, потрясенные. Генерал Канцеров собрал начальников и сказал:.

– Мы атакуем Ольгинскую. Красные устали, и наша атака будет для них ночью неожиданной. Нужно реабилитировать дивизию. Мертвые срама не имут!

Ему не возражали. Атаку проведут лишь конные, и не только сотни и ординарцы, но решительно все сидящие на конях, а пешим остаться здесь и отдыхать, выслав квартирьеров в Батайск. Собрался чуть ли не целый кавалерийский полк. Происходила разбивка на взводы, сотни, но генерала Канцерова вызвал по телефону генерал Кутепов, а через короткое время он передал капитану Марченко приказание командира корпуса: вести дивизию на ст. Каял. Налет на Ольгинскую отменяется. Ночью дивизия пришла в село Антоновка, в нескольких верстах от ст. Каял, и ей был дан суточный отдых.

17 февраля. За день марковцы смогли отдохнуть, но настроение их было отчаянное. Новый разгром дивизии давил. Узнали еще, что 1-й корпус оставил свои позиции на реке Дон. Выходило опять, будто бы из-за марковцев. Так и утверждали. Но были и особенно тяжелые слухи: огромная неудача у донцов и красные наступают на Тихорецкую, а это значит – в глубокий тыл. Но дальше мысль уже не работала; больше о себе, о дивизии.

На дивизию обрушился конный корпус Думенко в две с половиной дивизии, вся 39-я стрелковая дивизия и части 16-й. С трех сторон! Помощи ей ждать ни от кого не приходилось. Она сама допустила себя разбить, потому что, несмотря на складывающуюся неблагоприятную обстановку, задерживалась в станице. Как два месяца назад, пошла в обледенелую яму села Алексеево-Леоново. Да, в бою были неустойки, были сдачи в плен; но они ли предрешали поражение? Ведь ее не обеспечили снарядами, патронами. Вина ли в том марковцев-бойцов? Может быть, вина тех, кто не настоял на своих предложениях начальнику дивизии об оставлении хутора Н. Подполинского, а затем и станицы? Удерживать станицу – идет поддержка. Слепое безынициативное следование полученным распоряжениям; полное пренебрежение духом маневрирования.

Дивизии опять нет. Она обескровлена. Она снова потеряла в значительной степени свой основной кадр убитыми, застрелившимися (капитан Иордан) и попавшими в плен. На поле удалось подобрать с пятью – семью сабельными ударами, к счастью не смертельными, двух командиров рот, капитана Сухарева{195} и поручика Румянцева. Потери дивизии огромны: до 1000 человек, два орудия, много пулеметов. Красные торжествовали: «Наша славная конница порубила недорубленных чернопогонников».

На ст. Каял были погружены в состав около 300 раненых и с ними отправлены часть сестер милосердия и слабосильные. К вечеру подошла колонна орудий. На этот раз дивизия была сведена в «Сводно-Офицерский генерала Маркова» полк, едва в 500 штыков; артиллерийская бригада – в «Отдельный артиллерийский генерала Маркова» дивизион; конные сотни – в «Конный генерала Маркова» дивизион.