С 20 декабря марковцы собирались в Ростове. Пришла большая колонна в 400 человек, потом – в 160, несколько небольших групп; колонна чуть ли не в сотню лошадей, десятки подвод, одно орудие, пулеметы на тачанках. Горожане остановились, смотрели на входивших глазами, полными недоумения, растерянности, ужаса… В самом деле – входили марковцы, которые были где-то под Орлом, а теперь здесь. Судьба города и их, жителей, определенна: придут большевики. У некоторых текли слезы, а большинство, взглянув на входивших, усталых, унылых, поворачивались и уходили.

Марковцы расположились в центре города. Встречи, объятия… Жив? Расспросы: «Где А.?», «Что с Б.?», «Убит. Зарублен. Ранен. Оставлен раненым. Застрелился». Но чаще был ответ: «Неизвестно. В последний раз видели его…»

– Полковник Наумов застрелился! Мы пробегали мимо него. Он стоял с револьвером в руке. «Господин полковник! Мы будем пробиваться, идите с нами». Он не двинулся с места, а едва мы отошли, услышали глухой выстрел…

Впечатление весьма тяжелое от рассказа о таком печальном конце этого, далеко не заурядного, весьма известного марковца.

– Генерал Тимановский умер!

Это известие потрясло всех. Марковцы лишились не просто доблестного любимого начальника, а внутренней силы, которая крепила их ряды и держала дух на большой высоте.

– Он умер в день нашего разгрома.

– Не пережил свою дивизию.

Была скорбная панихида по нем, по командире 2-го полка, полковнике Морозове{185}, умершем тоже от тифа, о чем узнали только теперь, и по всем погибшим. Ни одного гроба не стояло на панихиде. Все убитые остались «там», а гроб с генералом Тимановским был отправлен в Екатеринодар для погребения в склепе Войскового собора рядом с генералом Алексеевым{186}, полковником Гейдеманом{187}, полковником Миончинским{188}, полковником Морозовым.

За вопросами о соратниках следовали вопросы: «Как рота? Полк? Сколько вышло? Сколько вышло пулеметов, орудий? Что с сестрами?» Ответы были печальные. Вывод один: дивизия больше не существует, а наличного состава едва ли хватит на один полк. Когда исчерпались эти темы, встал вопрос самый больной: «Как это могло произойти? Невероятно, что противник мог смять дивизию, загнать ее в яму и не выпустить оттуда».

– Наши отбивались геройски, отбивались исключительно ружейным и пулеметным огнем.

– Мы отбивались, когда уже были зажаты в тиски.

– Нашей вины не было – дрались на совесть, чтобы пробиться.

– От нас можно требовать все, но нельзя ставить нас в безнадежные условия.

– Мы дрались бы до конца, но мы даже сопротивляться не имели возможности.

– Собственно говоря, и боя-то настоящего не было: роты не успели развернуться, пулеметы и батареи – занять позиции.

– Знаете ли вы, что наша артиллерия в 14 орудий весьма эффектно обстреляла красных, когда они оставляли село, и выпустила всего три снаряда, когда они атаковали?

– Задержка произошла на мосту.

– А я видел – она произошла на подъеме.

Среди средних начальников говорилось о другом. Виновен ли командир 1-го полка, полковник Слоновский? Зачем он послал в атаку батальон капитана Панкова, не приготовив все для ее обеспечения? Виноват ли командир 2-го полка, полковник Данилов, который ничего не предпринял в бою, оставил свой полк в полном бездействии и сам пропал без вести? Командир 3-го полка, капитан Савельев? На нем лежала пассивная задача арьергарда дивизии. Никаких распоряжений во время боя он не получал. А катастрофа началась в авангарде, помочь устроению которой он никак не мог, но он указал на одну из главных, даже основную причину: «Я не был на собрании в штабе дивизии, когда решался вопрос о пути следования дивизии. Я бы решительно возражал». Капитану Савельеву, как и всему 3-му полку, памятен отход от Дебальцева по обледенелой дороге через лощину. Случай, сыгравший роковую роль. Но было бы возражение капитана Савельева принято?

Слепое выполнение ошибочной директивы повлекло за собой трагический результат. Полковник Битенбиндер объясняет неудачу тем, что полковник Слоновский начал наступление на село Алексеево-Леоново с более чем часовым опозданием. Это так. Но… «Ладно вышло на бумаге. Да забыли про овраги. А по ним шагать…»

Марковцы крайне мучительно переживали свой разгром. Обвиняли всех, обвиняли и себя: растерялись, потеряли руководство своими частями и… не решились, видя положение, на самостоятельные действия. Вышли организованно только дерзнувшие…

В Ростове был подведен подсчет наличного состава и потерь. В 1-м полку осталось около 300 человек; из этого числа в команде пеших разведчиков – 60 и в 5-й и 8-й ротах по 30–35 человек. Вышло 5–6 пулеметов. Во 2-м – около 250 и 10 пулеметов. В 3-м – около 300, в том числе вышедший в порядке батальон в 160 человек, и 4–5 пулеметов. Почти полностью сохранились конные сотни, покинувшие бой в самом начале. Итого – до 850 штыков и 20 пулеметов. Потери?

Из Бахмута дивизия вышла в составе свыше 1800 штыков. До 100 человек дезертировало во время перехода. В боях 18 декабря выбыло, включая больных, до 200 человек. Таким образом, в бой вступило до 1500 штыков. До 100 человек раненых было вывезено. Оставалось 1400 штыков; из них вышло из боя до 850 человек. Отсюда – потери до 550 человек. Если прибавить убыль пулеметчиков, артиллеристов, обозных, то общие потери дивизии можно считать до 900 человек. По советским данным, самым скромным, ими взято в плен 67 офицеров и 1200 солдат, 12 пушек и 50 пулеметов. «Лучшая дивизия белых, дивизия чернопогонников, изрублена нашей славной кавалерией», – писали советские газеты.

Но вот свидетельство мл. унтер-офицера Чарочкина, взятого в плен, но потом бежавшего к своим: «Все здоровые пленные, а также и легко раненные были собраны на ст. Чистякове. Нас набралось 300–350 человек. Офицеры были выделены в особую группу; их было около 50. На следующий день на ст. Рассыпная была присоединена еще партия в 60, 1-го полка». Итого в плен попало около 400 человек. По свидетельству Чарочкина, отношение к пленным было весьма снисходительное. Ими даже гордились. «Мы вас повезем показывать в Москву», – говорили им. Между прочим, Чарочкин уверял, что среди пленных офицеров он видел полковника Данилова.

На долю кровавых потерь остается около 500 человек. «Раненых и убитых было очень много», – говорила сестра милосердия, попавшая вместе с другими в плен и затем пришедшая обратно к своим, Нина Курбская. Немало раненых и убитых было среди красных. Она видела после боя вокруг села и ужасалась, сколько на нем лежало одних только лошадей. И она подтверждает хорошее отношение красных и говорит, что они не очень-то хвалились своей победой. Преувеличение советских данных об убитых и пленных огромно, но поразительно совпадение в числах пленных офицеров, пулеметов и орудий (тут даже уменьшено на одно).

В течение трех дней, с утра до вечера, приходили и присоединялись к своим частям отставшие, выздоровевшие и даже выздоравливающие в госпиталях Ростова; подтягивались обозы, а с ними и те, которые не могли найти свои части и осели в хозяйственных частях. Роты, вышедшие из боя в составе 4–5 – 6 человек, усилились до 12–15 и даже до 25. Иные были в 35–40. Число штыков уже перевалило за 1000. Обозы привезли с собой не только пополнение людьми, но и пулеметы. Каждый батальон имел команду в четыре пулемета, а полки в шесть и более. Не хватало для них лишь двуколок. Но все же, как слаба дивизия! Марковцы беспокоились – не будет ли она сведена в полк.

И вот неожиданно пришел полковник Блейш, еще слабый, не поправившийся от болезни. Он сказал: во-первых, он назначен вр. командующим дивизией, во-вторых, дивизия в полк сведена не будет и, в-третьих, она будет отведена в тыл на формирование. Всеобщая радость. «А как положение на фронте?» – спросили его. «Отнюдь не безнадежное; в крайнем случае фронт будет отведен на Дон».

Передал полковник Блейш слова генерала Кутепова о дивизии и ее последних испытаниях, которые сводились к следующему: «На Марковскую дивизию всегда ложились тяжелые и ответственные задачи и особенно во время отступления. В Донбассе от нее зависело – пройдет ли армия на Дон. Ей дана была задача, требовавшая полного самопожертвования, и она ее выполнила, хотя и дорогой ценой. День ее поражения был днем, когда ударные силы Красной армии вынуждены были вести жестокий бой и были ею задержаны на день и ослабили свое наступление на следующий. Более суток задержки, в создавшемся для армии положении, большой срок».

Переданное мнение генерала Кутепова воскресило в памяти, в сердцах, в душах марковцев их путь: действительно, всегда на фланге – в Донбассе, у Корочи, у Ельца, у Касторной, у Белгорода и опять в Донбассе. Невольно учащенно бились сердца. Выдерживали! А мог же наступить, наконец, момент, когда сорвутся, не выдержат? И вот, случилось…

Полковник Блейш сразу же провел назначения. Вр. командующим 1-м полком назначил капитана Марченко, 2-м – капитана Перебейноса. В полках, из которых выбыло 5 командиров батальонов, свыше 20 командиров рот и команд, были новые назначения. Кадр дивизии понес тяжелые потери. Был в дивизии еще запасный батальон в 500 штыков с пулеметной командой, но он не был влит в полки, а оставлен для несения охранной службы в Ростове.

Марковские силы восстанавливались. Но вспомнили о своей артиллерии и заволновались: погибла! Оказалось, и в этом вопросе особенно печалиться не приходится: потеряно у Алексеево-Леоново – 13 орудий; рухнула надежда, что по железной дороге будут вывезены 6 (конский и людской состав четырехорудийной батареи прибыл в Ростов); но есть еще, кроме одного вывезенного из боя, две батареи – 8 орудий, бывшие в резерве и пришедшие в Ростов, а также запасная батарея в 7 орудий, один взвод которой был с пластунской бригадой. Был и еще один взвод с корниловцами. Итого орудий насчитывалось 18. И это сила. Но узнали: погиб со всеми чинами взвод поручика Георгиевского, бывший с пластунами. Отход стоил марковцам 21 орудия, и оставалось у них все же 16.

Тяжелое физическое и моральное состояние усугубляло и настроение умирающего большого города. Выйти на улицы, только расстроить себя, разве только в близкий собор помолиться. Не было возможности привести хоть как-нибудь себя в порядок. У большинства все пропало с повозками; в чем были под Ельцом, в том докатились до Ростова.

Надеялись, что интендантство чем-нибудь да снабдит: ведь в Ростове его склады. Но во-первых, нужна строгая формальность, а во-вторых, склады в Ростове принадлежали Донской армии. Лишь одной батарее как-то удалось получить кусок бязи для шитья белья собственными средствами. Единственно, что удалось получить, это несколько ящиков с новыми, крайне тяжелыми винтовками, изготовленными за границей еще по заказу в Великую войну, да патроны.