Основной задачей было удержать эту позицию и не дать украинцам забрать ее обратно. Второстепенные задачи решали группы эвакуации: вынести всю трофейку, документы и наших «двухсотых», которые находились на позиции. Украинцы методично били по позициям и мешали углубиться и закрепиться на них. Я собрал несколько групп по три человека и отправил их туда.

— Пацаны, в каждой группе есть опытные бойцы, но я еще раз объясню, как стреляет миномет. Миномет делает несколько выстрелов и меняет позицию. На это у него уходит время.

То есть вам нужно затаиться, выждать, пока он сделает свои выстрелы, и рывком проскакивать «открытку». Три-четыре выстрела. И рывок!

Они кивнули и пошли пробиваться за дорогу.

Днем не было смысла рисковать жизнью бойцов. Я договорился с командиром, что мы подтащим все собранное к краю дороги, а ночью перетащим их на «Дядю Васю». Командир согласился с моей логикой, но все равно подгонял меня с эвакуацией. У нас с ним выработалась определенная манера общения. Обычно, когда он начинал орать — а орал он практически всегда — я не воспринимал это на личный счет, а понимал, что он так привык. Его крики с отборными матами не задевали, а даже веселили своими оборотами и неожиданными вставками. В ответ на мое предложение перегруппироваться в течение дня, он предлагал мне и всем окружающим совокупиться во все мыслимые и немыслимые места, со всеми животными, реального и фантастического мира.

— Командир, дай мне два часа? — выслушав его тираду, просил я.

— Не больше! — отвечал он и добавлял очередную порцию отборнейшего русского мата, видимо, используя его для маскировки передачи важных стратегических данных.

Три дня ни мы, ни ВСУшники не предпринимали никаких активных действий кроме укрепления обороны и пополнения личного состава. За три дня мы вынесли с этого пяточка все оружие и всех погибших. Мы ждали подходящего момента, чтобы двигаться дальше. В такие моменты у меня обострялась моя любимая паранойя насчет диверсантов. Еще с тренировочного лагеря я запомнил историю, которую рассказывал инструктор, который брал Попасную и «Железный лес». Он говорил, что пленные предупреждали, что в Бахмуте, нас будет ждать неприятный сюрприз. В моей голове эти рассказы совместились с рассказами РВшников о том, что все Опытное пронизано подземными ходами, связывающими отдельные дома и постройки. Я тревожился, что под нами накопаны туннели и катакомбы, по которым к нам крадутся спецы противника, чтобы вырезать нас тихой донбасской ночью.

Перед нашими позициями был яблоневый сад, в котором пацаны нашли дыру, из которой шел пар. Если мы бросали туда гранату, то она взрывалась где-то глубоко под землей. Но эта паранойя имела один несомненный плюс: она постоянно держала меня в тонусе и не давала расслабляться. Эта тревога обострялась благодаря опыту чеченской компании. В режиме «война» я начинал думать, как диверсант и наделял этими же свойствами противника. Я представлял, где бы я сам сделал засаду и устроил ловушку. Я привык к тому, что враг — это ваххабиты, которые были мастерами диверсионной работы. Я был уверен, что украинцы должны действовать так же. Благодаря дерзости, хитрости и нестандартным ходам ваххабиты вырезали наших солдат целыми взводными опорными пунктами.

— Краснодар! — крикнул фишкарь и выдернул меня из моих воспоминаний о Чечне.

— Луганск! — автоматически ответил я и пошел дальше.

«Настоящий пацан должен быть немного на измене!» — думал я, но никому не рассказывал про свои опасения и ДРГ-фобию. Я боялся, что они сочтут меня сумасшедшим и будут шептаться за моей спиной: «Прикинь, братан, а «Констебль»-то от страха кукухой двинулся!».