А мама?
Потихоньку начала подниматься с постели, к ней возвращались, к удивлению врачей, силы, а ведь была она старше своей покойной соседки лет на двадцать. И вот уже начала делать зарядку — недаром когда-то училась в балетной школе, — а потом выписалась, вернулась к себе, в махонькую квартирку на самом краешке Москвы, у Москвы-реки, напротив Троице-Лыкова.
Алексей Николаевич с маленькой Танечкой изредка навещали ее — ехали сперва на метро, потом на трамвае или шли шесть остановок пешком. И встречали маму на скамейке, в зеленом дворике, куда наведывался с серьезными намерениями вдовец-сосед. И думалось: «Ну, слава Богу! Страшное позади!..»
И вот, после ее переезда к брату, новый удар, помутивший разум.
Правда, случались и светлые часы.
Однажды Алексей Николаевич с братом заехал в невзрачный магазинчик «Мясо-рыба», расположенный как раз между их жилищами, и, к своему удивлению, увидел на прилавке давно исчезнувшее в Москве «мукузани»: из раздираемой войной Грузии пришло каким-то чудом это красное терпкое вино — с настоящей пробкой и доперестроечными этикетками. И Алексей Николаевич купил все, что осталось, — девять пузырей.
— Пообедаем у меня, — предложил брат. — Разносолов не обещаю, но суп и мясо с гречневой кашей получишь. Только, знаешь, мама сегодня особенно плоха. Даже не выходила из своей комнаты…
Из машины они взяли для начала три бутылки и расположились в уютной кухоньке, где царила невестка — дородная, мягкая, добрая.
Едва они с братом успели дернуть по стаканчику, как послышалось шуршание, тихое пристукивание по стенке: из своего заточения выползла мама, еще более исхудавшая, невесомая, казалось, едва касавшаяся пола. Она вошла в кухню, бесстрашно села на табурет и приказала:
— И мне налейте!
— Может, не стоит? — сомневался брат.
Но мама требовала:
— Хочу вина…
Она никогда не выпивала, даже по большим праздникам лишь пригубляла рюмочку. Но теперь Алексей Николаевич налил ей полстакана. Мама осушила залпом, пошарила на тарелке сухонькими пальчиками и вдруг заявила:
— А сейчас я буду играть…
И, о чудо! — села за пианино, и из-под этих безжизненных рук полилась музыка.
Maма играла все подряд. Кто знает, была ли то память мозга или память пальцев, — Чайковского, Шуберта, Шопена, Рахманинова, Мокроусова, Штрауса, Прокофьева, Кальмана и Бог знает что еще. Когда это были арии, романсы, песни, Алексей Николаевич с братом, подливая и подливая себе «мукузани», ревели в две глотки:
…«О, не буди меня, младой весны зефир…»
…«Песнь моя, лети с мольбою тихо в час ночной…»
…«Как ясно светит после бури солнце…
«Мисяц на нэбе…»
Надо ли говорить, что все «мукузани» было истреблено, и Алексей Николаевич слабо помнил, как добрался до постылого своего жилища, как поставил машину.
Потом был час просветления, когда вдруг позвонила Таша. И он, лежа в постели, с трубкой, прижатой к уху, долго и униженно просил ее вернуться, говорил, как она нужна ему и как необходим он сам Танечке. Таша, не перебивая, слушала его, а потом ответила простецкой, но крестьянски-убийственной фразой, словно речь шла об овце или бычке:
— Куда же я его дену? Он так хорошо ко мне относится!
Алексей Николаевич поднялся с постели и выволокся на балкон.
Все было подлинно: люди и предметы перемещались или стояли на своих местах, но чем дольше он вдумывался, тем яснее чувствовал, что какая-то главная странность жизни ускользает от него.
И этой странностью был он сам…
2
Когда женщина очень хочет быть обманутой, ее не трогают никакие доводы.
В угаре своего романа с юным тренером — Сергеем, когда уже нечего было скрывать, Таша как-то сказала Алексею Николаевичу, за бокалом шампанского и неизменной сигаретой:
— Ты не представляешь, какой он хороший. Он так меня бережет, так бережет… Хочешь, я тебе расскажу… — Она поджала под себя длинную ногу в глубоком кресле. — Только так мне неудобно… Ты не смотри на меня… Отвернись…
Алексей Николаевич покорно отвернулся, подавив невольный вздох: что еще?
— Он, понимаешь, в самом конце выливает на меня...
— Бережет! — не выдержал Алексей Николаевич.— Да твой мальчик просто насмотрелся порнухи! И по-детски подражает этим кинопавианам!
— Ты всегда все опошлишь! — вспыхнула она. — Тебе нельзя ничего доверить…
— И слава Богу… — тихо буркнул Алексей Николаевич. Он уже не чувствовал ни ревности, ни злобы, ни отвращения.
«Да, но что бы было, если бы мы не сдали квартиру этим проклятым япошкам? — в который раз подумал он с обреченным равнодушием. — Ну, продали бы книги, жалкие картины, бронзу? А дальше? Жить на профессорское жалованье — вчетвером? Пошли бы слезы, упреки, скандалы. Господи! Верно, я зарезал бы бабку, задушил бы дочь с женой и повесился сам. А что еще?»
Через полгода, когда юного тренера сменил массажист Гоша и уже плотно уселся в ее кукушкино гнездо, Алексей Николаевич как-то ехал с Ташей одним из последних и необязательных маршрутов. Она, как обычно, вызывающе дерзко вела свою девяностодевятку, заставляя его время от времени про себя чертыхаться, хвататься за подлокотник при особенно рисковой подрезке и ощущать, вместе с тупой болью под коленом, воспоминание о лобовом ударе в борт «Уазика». Ревела и чумела в динамиках ее музыка. Вдруг громы электрогитар и кошачьи вопли вокала оборвались, и голос диктора возвестил: «А теперь, по просьбе Наташи, которая выходит замуж, мы передадим…»
И Таша радостно поделилась:
— Я записала это на кассете. И представляешь, когда в самую горячую минуту услышала эти слова, то не могла удержаться от смеха. А Гоша так грустно, так искренне сказал: «Неужели ты можешь сейчас думать о чем-то постороннем…»
«Дешевка! Провинциальный актеришка! Король пляжа со своим нищенским джентльменским набором, рассчитанным на куриные мозги!» — захлебнулся желчью Алексей Николаевич, но молча проглотил пилюлю: ведь это, верно, как раз то, что ей и нужно,
А потом, поостыв немного, думал: «А может, этот массажист Гоша просто привык театрально выражать, так сказать, свои сокровенные чувства? Кто их знает!»
Они с Ташей еще жили в одной квартире — целых две недели. Алексей Николаевич бросил костыли и даже палку и помогал ей, ковыляя, перевозить вещи из квартирки на улице Усиевича. Вечерами она не могла сдержать переполнявших ее впечатлений и делилась своим потаенным:
— Гоша такой благородный! И так терпелив — это при его-то красоте! Ты только представь, жена начала ему изменять…
— Так он еще и женат? — дернулся Алексей Николаевич.
— Да, но они не расписаны…
— Может, и дети есть?
— Конечно. Две девочки. Одна Танина ровесница, другой три годика… Так вот, Гоша сказал жене: «Если тебе это так нужно, встречайся с кем хочешь… Только не приводи никого при мне…» Он ведь такой чистый… Это было после того, как Гоша вернулся из Ливана. Работал там в отеле массажистом. И соседи в Ялте рассказали ему, что жена водила мужиков… И ты только подумай! Она прямо при нем заявилась с любовником! И лишь тогда он ушел, оставив ей все… Все, что заработал в Ливане!
— Невероятно! И она водила мужиков при маленькой девочке! — простонал Алексей Николаевич.
Он ничего не мог больше добавить, испытав лишь легкий приступ изжоги: «Верно, чем грубее вранье, тем сильнее эффект. Ай, да Гоша из Ялты!..»
Когда Алексей Николаевич уезжал в долгожданную командировку в Париж и старательно тер в коридоре свои заслуженные, уже поехавшие по швам ботинки, Таша с укоризной заметила:
— А Гоша… Ты не можешь даже вообразить, как oн умеет чистить обувь!
«Еще бы! Работник гостиницы, тем более международной, обязан владеть этим искусством, — сказал уже только себе Алексей Николаевич, не поднимая головы. — В Европе теперь этого не делают, зато в Аргентине и Бразилии я выставлял ботинки в коридор. И служащие отдраивали их…» Но затем его мысли приняли грустный оборот: «Зачем она превратила меня в плевательницу своих интимных слюновыделений? Впрочем, она не виновата. Это право предоставил ей я сам…»
В Париже, в тихом пригороде Мэзон Лаффит, Алексей Николаевич встретил соотечественницу, которая жаждет справедливости и не способна на компромиссы. Превосходная виолончелистка, она подписала выгодный контракт — преподавала в маленьком испанском городке.
— Но вы только подумайте, — говорила она Алексею Николаевичу. — Мне приходилось обучать взрослых балбесов. Каждый из них был бездарнее самого неспособного ученика в московской музыкальной школе. А ведь они были далеко не дети. Нет! На такую профанацию я не способна…
«Ам сляв» — славянская душа Вика Ганичкова порвала контракт и прикатила в Париж, где училась, едва сводя концы с концами, ее пианистка-дочь. За ординарным бордо Алексей Николаевич разболтался о себе и добавил, что описать все это, выбросить вон, заколдовать, запереть в слове. И услышал от Вики:
— Ваша героиня не достойна романа…
3
Странной оказалась эта поездка.
Алексей Николаевич поселился в роскошной вилле, в огромной комнате с резным мраморным камином, правда, бездействующим, и балконом, откуда открывался чудесный вид на изумрудную (хотя на дворе еще стоял март) лужайку. Хозяйка, как бы для контраста со своим сугубо практичным характером, носила для русского уха поэтическую фамилию — Аи. Помните, правда, несколько затасканные ресторанно-вертинские стихи Блока:
Я сидел у окна в переполненном зале.
Где-то пели смычки о любви.
Я послал тебе черную розу в бокале
Золотого, как небо, аи.
Да и сама мадам Аи была русской, только родившейся во Франции и уже каждой клеточкой впитавшей в себя сугубо буржуазные черты, даже утрированно переводя разумную экономность в скаредность.
Уходя из дома, надлежало тотчас выключить в комнате отопление, следить, чтобы, не дай Бог, на лесенке лишнюю минуту не горели бра, после каждого звонка по телефону следовало класть в специальную копилочку на столике два франка и даже обходить лужайку полагалось исключительно с правой стороны, чтобы утрамбовать тропинку. Сухая и сметливая во всем, где только пахло деньгами, мадам Аи выглядела моложе своих пятидесяти двух лет и первое время как бы случайно забывала запирать, едва притворяла дверь, соединяющую комнату Алексея Николаевича с ее спальней…
В огромном трехэтажном доме, как понял Алексей Николаевич, жил еще кто-то, наверху, но лишь поздние шаги по лесенке подтверждали это. А так, с утра и до пяти пополудни — время прихода мадам Аи с работы — весь особняк принадлежал ему. Впрочем, его утро начиналось с одиннадцати (час дня по-московски), когда он слушал по плохонькому приемнику радиостанцию «Свобода», потом спускался в первый этаж, в просторную кухню, где все было забрано в хорошее неполированное дерево, готовил кофе, случалось, шел в залу, где стоял превосходный кабинетный рояль, и пытался вспомнить то, что основательно позабыл за время домодедовского прозябания.
Когда возникало редкое желание работать, перемещался в маленькую комнатку на втором этаже, где была вполне сносная машинка с русским шрифтом. Вытаскивал свои старые записи, правил, писал, чертыхался, чувствуя, как все это дурно, снова шел к себе и искал «Свободу». Но было одно, самое главное занятие, которому он посвящал по многу часов: священнодейственное раскладывание пасьянсов. Преимущественно этот пасьянс был один и тот же: «Гробница Наполеона». Не правда ли, предаваться в столице Франции каждодневному погребению, хотя бы и с помощью карт, ее императора было уже чем-то запредельным, каббалистическим?
Часа в три бодро, стараясь не припадать на сломанную ногу, шагал в супермаркет, покупал там сочную отбивную, какие-нибудь ракушки или моллюсков на закуску и неизменные две бутылки красного вина — бордо или вьё папс — свою ежедневную порцию. Изредка шел на «рэр» — скоростную электричку и через полчаса оказывался на площади Шарль де Голль — Этуаль, откуда начиналась линия подземки, и ехал на свидание с Мишелем Окутюрье, таким же уютным и доброжелательным, как тридцать пять лет назад, уже маститым профессором Сорбонны.
Так медленно и одновременно быстро проходили дни, и лишь Новый Завет, с которым Алексей Николаевич ложился и вставал, напоминал ему о призрачности этого бытия. Почти растительная жизнь…
Вскоре мадам Аи уехала в Россию, в новоназванный Петербургом еще вполне совковый Ленинград к некоему жениху, и Алексей Николаевич остался в особняке один, если не считать таинственного соседа (духа? привидение?), уединенно обитавшего в мансарде.
Но вот примчалась Вика и все поставила вверх дном.
— Выключать отопление? Да вы с ума сошли! — командовала она.— В доме холодина. Пойдемте в подвал…
Она на всю катушку запустила отопительную систему.
— Хотите еще вина? Какой супермаркет! Погодите, в погребке осталось наверняка что-то от месье Аи.
И она подобрала ключи к темной комнатке, где пылилось несколько бутылок божоле.
Они сидели с Алексеем Николаевичем в его комнате. Батареи дышали таким жаром, что пришлось распахнуть двери на балкон.
— А это еще что такое? — Вика тронула ногой изрядных размеров тючок, лежавший у балкона.
— Это? Подарки. Мадам Аи просила, чтобы я отвез их ее знакомым в Москву.
Вика брезгливо покопалась в тючке, где оказались старые мужские вещи — поношенные рубашки и брюки, видимо, принадлежавшие господину Аи, и вдруг резким движением выбросила тючок вон из комнаты, через балкон, на лужайку:
— Даже не прикасайтесь к этому старью!
Подкатывало время его возвращения в Москву, уже постылую. Как мечтал об этом дне, как ждал его Алексей Николаевич в своих поездках прежде! Но жалуясь Вике, за неизменным стаканчиком, продолжал отстаивать свою философию любви (хочу любить, а уж потом, если получится, быть любимым).
На прощание она сказала ему:
— Вы сами виноваты во всем. Во всех своих бедах. Потому, что цените женщин только по первой сигнальной системе…