Таша доставила костыли, и Алексей Николаевич, неловко переваливаясь, спустился со второго этажа.
— Смотри-ка! Смотри-ка! — на весь холл запричитала сердобольная старуха-гардеробщица.— Пришел на своих ногах, а уходит на костылях! Дочкя-то, дочкя-то какая у него хорошая! Ведет его! А говорят, что теперь родители не в почете…
«Наша разница в возрасте сказывается все сильнее…» — вспомнил он ее недавние слова. Да, наверное, это главное.
Когда он, неловко тыкаясь костылями, сполз по обледеневшим ступенькам к машине, она сказала ему со странной, остановившейся улыбкой:
— Постарайся больше не попадать в аварии…
13
— Итак, мы снимаем в Москве трехкомнатную квартиру, — решительно заявила Таша. — Я проведу там хороший ремонт. Повесим металлическую дверь. Как раз я получила от американца деньги. И будем, как прежде, жить вместе. Только… — Она помедлила.— Только ты будешь уезжать на домодедовскую дачу в конце недели. На субботу и воскресенье.
— А это зачем? — не понял Алексей Николаевич.
И услышал категорическое:
— Так нужно! И вот еще. Сегодня вечером меня пригласили в ЦДРИ. Родители Таниной девочки-спортсменки. Я вернусь поздно…
Сама Таня, как это случалось все чаще, была на сборах, в подмосковном динамовском центре. И Алексей Николаевич, оставшись один в квартире на Усиевича, решил составить проект:
ПРАВИЛА ПОЛЬЗОВАНИЯ СЕМЕЙНЫМ ДОМОМ, ИЛИ ГНЕЗДОМ
а) Снимаемая квартира является Семейным Домом, или Гнездом, где живут, работают, учатся, питаются, отдыхают члены Семьи.
б) В Семейном Доме (Гнезде) не могут проводиться в отсутствие одного из взрослых членов Семьи разного рода увеселения, новоселья, пивные вечера и т.д. с известными последствиями, а также интимные встречи.
в) В Семейном Доме (Гнезде) Муж и Жена относятся друг к другу без раздражения, уважают, не обижают друг друга и не обманывают.
г) Мужу (Жене) не следует напиваться в Семейном Доме (Гнезде), так как у каждого из них в этом состоянии проявляются неприятные для другого черты поведения.
д) В Семейном Доме (Гнезде) комната, именуемая «кабинетом», является местом, где работает и отдыхает 4-5 дней в неделю Муж. В остальные дни, по согласованию с Женой, он уезжает в Домодедово, во избежание отрицательных эмоций, но в твердой убежденности, что Семейный Дом (Гнездо) останется чистым.
е) В Семейном Доме (Гнезде) Дочь должна обедать не менее 3-4 раз в неделю. Обед готов делать Муж. Противоестественно и дико, когда Дочь после тренировки и перед школой едет обедать к тренеру, а не в Семью.
ж) В воскресные, праздничные и каникулярные дни Дочь (если нет специальных детских мероприятий — поход в Макдональдс или в Парк культуры) посещает кино, театр (она даже не видела «Синюю птицу»!) или другие зрелища с Отцом (Матерью) или с ними обоими.
з) Существование и благополучие Семейного Дома (Гнезда) будет освящено домашним молебном.
Алексей Николаевич дополз до кухоньки и положил свою цидулю на столик. Он не помнил, когда заснул, а среди ночи, очнувшись, услышал тихий храп за стенкой; в той комнатенке, больше похожей на щель, обычно спала Танечка. Алексей Николаевич решился проверить, читаны ли его призывы. Бумажка лежала на том же месте, жирно перечеркнутая крест-накрест. Сбоку школьным почерком отличницы было выведено:
«УЖЕ ПОЗДНО»
Алексей Николаевич давно уже взял за правило не перечить ей, все ожидая, когда же Таша выскочит из этой сексуальной бетономешалки.
Он не знал, что уже появился Гоша из Ялты.
14
Таша познакомилась с ним у одного из тех жучков, что заводятся повсюду, где пахнет известностью и деньгами: в кругах театральных, литературных, музыкальных и, конечно, спортивных, теннисных. Жучок был усердным собирателем антиквариата, пасся в комиссионных магазинах и скупал по знакомству с рук картины, бронзу, мебель, фарфор, тогда баснословно дешевые. Квартира его напоминала музей в каком-нибудь крупном райцентре. Он давно и безуспешно пытался ухаживать за Ташей и, когда она наконец пришла к нему в гости, встретил ее заготовленным экспромтом:
— Здесь все принадлежит тебе!
Вероятно, все принадлежать ей не могло, так как помимо антиквариата в квартире находились гости: супружеская пара — она тренер, он — спарринг-партнер по теннису и Ташин ровесник, рослый, плечистый малый с правильными чертами лица, которое не портили даже чересчур тонкие губы. Это и был массажист Гоша, Гоша из Ялты.
Он оказывал мелкие услуги в теннисных кругах Москвы, устраивая, по надобности, номера в лучшем ялтинском отеле, с недавних пор валютном. Король пляжа и любимец увядающих женщин, которые приезжали в Крым, чтобы потренироваться в искусстве любви, он сразу оценил Ташу и ее возможности: сорит долларами, собственная девяносто девятка, муж-старик. Гоша давно мечтал перебраться в Москву, одновременно построив в Ялте квартиру, теперь мечты его материализовались: Таша.
Но сама Таша думала по-другому. Ей было известно, что Гоша подписал контракт на работу в Сирии, зачем же он ей? Только побаловаться? И в ответ на усиленные знаки внимания отшучивалась, спрашивая о красоте жгучих сириек, говорила о несчастном муже, прикованном к постели. Она не догадалась, что встретилась с профессионалом, который чем дольше разглядывал Ташу и слушал ее, тем более прикидывал: «А зачем мне массировать в какой-то Сирии старух и всего-то за пятьсот долларов в месяц, когда я могу получить здесь гораздо больше! Да еще стать москвичом, да еще сочетать приятное с полезным!»
Нужно было только завоевать Ташу.
15
И вот Таша пропала.
Уже снята квартира попросторнее — рядом с теперешней, и Алексей Николаевич рассчитывал на остаток денег купить подержанную иномарку: хватало на все.
Двое суток он ползал по кухоньке, отыскивая спиртное, потом кое-как добрался до «комка» и купил бутылку «абсолюта». Посреди ночи вдруг ощутил, как простыня, оставаясь простыней, изогнулась, прильнула к щеке и стала женщиной — Ташей. Он, понимая обман, говорил самые ласковые слова и незаметно уснул снова.
На третьи сутки, уже понимая, что она не появится, Алексей Николаевич решился поймать такси и ехать в домодедовское заточение. Подзанять там деньжат и ожидать событий. Он уже надел на здоровую ногу башмак, когда зазвонил телефон. Наварин предлагал задешево очень потрепанный «Мерседес». И в этот момент вошла Таша.
Она была иссиня бледна, худа, личико съежилось, а глаза расширились и остекленели.
— Боже, как ты пьяна… — пробормотал Алексей Николаевич и механически спросил Наварила о машине.
Она села на стул и безразлично сказала:
— Уже поздно… Все поздно… Да и денег нет…
— Как? Сколько же у нас осталось этих проклятых гринов? — изумился он. — И где они?
— Вот… Тысяча двести… — Она раскрыла сумочку.— И еще мне один человек должен восемьсот…
— И это все? Куда же подевались деньги? Где ты пропадала? Почему так напилась?..
— Он не уехал… Не уехал в Сирию…— автоматом говорила она. — Я отвезла его на аэровокзал. Но перед самым отлетом он схватил меня на руки и отнес к машине…
— Наверно, это конец…— сказал Алексей Николаевич.
— Да, конец… Бери деньги…
16
Был любимый праздник Алексея Николаевича — Новый год по православному календарю.
Танечка снова уехала утром на сборы, и за скромным столом они сидели вдвоем с Ташей.
Игорь Ильич приготовил к этому празднику замечательный подарок: снял гипс. После рентгена, потирая свои крепкие пальцы хирурга, он сказал:
— Алексей Николаевич, вы мне нравитесь, но ваша нога мне нравится больше…
И теперь Алексей Николаевич, хоть и с палочкой, мог бродить по улицам, глазеть на роскошные витрины магазинов, прикидывая, что он купит в подарок Танечке. И ему казалось, что все самое тяжелое уже позади: японцы, юный тренер, перелом в аварии и даже Гоша из Ялты, который куда-то пропал. И он, улыбаясь, глядел на Ташу, хозяйничавшую в этой крошечной квартирке, которую они вот-вот должны были покинуть, и ни о чем не спрашивал.
Когда были расставлены закуски и приборы, Алексей Николаевич услышал:
— Я решила, что нам надо расстаться…
Он тупо удивился тому, как спокойно воспринял эти слова. Словно ждал их все последние дни. Впрочем, Алексей Николаевич просто не мог их осмыслить и представить, как же все пойдет дальше, и только спросил:
— А Танечка?
— Я ей сказала. Еще вчера. Она ответила, что останется со мной.
Значит, Танечка уже знала об этом, когда сидела с ним вечером на кухоньке и когда слушала, как он читал ей на сон грядущий ее любимого Гоголя. Боже, Боже!..
— Ну, что ж, — Алексей Николаевич вынул из холодильника шампанское и натренированно откупорил бутылку.— Давай, как говорится, отметим…
После первого же бокала он поцеловал Ташу, и она таинственно шепнула:
— Подожди… Допьем шампанское…
И вот уже — не как жену — как любовницу ждал ее Алексей Николаевич.
И она вошла — нагая, надушенная, уверенная в себе. Возлегла в кресло, вытянув длинные ноги на диван, и потребовала:
— Смотри же! Смотри, кого ты потерял!
Ну же, радуйся, радуйся, Алексей Николаевич! Ты ведь мечтал об этом. О том, что Таша забудет стыд, перестанет, как прежде, по-детски закрывать ладошками маленькие жалкие свои груди от поцелуев: «У меня там ничего нет!» Не будет с крестьянской простотой возмущаться: «Что ты! Так живут собаки!»
А теперь она полюбила, меняя позы, спрашивать:
— Ты хочешь?..
Почему же тебе, дружок, так горестно? Зачем ты ночами, пьяный, колесишь по Москве за рулем? Отчего ты не ликуешь? Сбылись, наконец, твои мечты, и Таша стала той самоуверенной блудницей, которую ты алкал, желая ее особенно, когда бывал далеко-далеко от дома? Но был ли дом? Семья? И что же означает для нее вообще любовь, если даже теперь, принадлежа своему другу из Ялты душою и телом, в зените их горячего чувства, она просила, отодвигаясь, оставляя Алексею Николаевичу местечко рядом, на диване:
— Только пусть Гоша об этом не знает…
Глава восьмая
ПОСТЫЛАЯ СВОБОДА
1
В той, совершенно иной жизни, какая началась для Алексея Николаевича, главным сделался сон: там он встречал и подолгу выспрашивал людей, мертвых или еще живых, уходил в прошлое и порою, как ему представлялось, видел истлевающее миражами будущее. На узком жестком диванчике, остро пахнущем чужим, было неприятно, неудобно, неуютно, да и всякий вечер Алексей Николаевич старался оттянуть час сна мелкими чудачествами и незатейливыми забавами — пасьянсом «Гробница Наполеона», электронной игрой в динозавров или даже слушанием в большинстве своем бессмысленных речей политических правителей новой России, — хотя и повторял любимое присловье отца: перед смертью не надышишься…
Сон, засыпание были именно умиранием, тихой смертью. Зато утром он никак не мог выползти из обжитой за ночь, обретшей замшевую уютность берлоги, восстать, воскреснуть, ловил сладкие обмылки сновидений, склеивал их, выборматывал, не будучи стихоплетом, невесть откуда упавшие на него строчки:
Разбухший от вина,
Распухший от постели,
Где провожу четырнадцать часов,
Я в полдень подымаюсь еле-еле
И шляюсь по квартире без трусов…
Свое вынужденное приземление в этой чужой квартирке он воспринимал как справедливое наказание и возмездие уже за то, что так преступно редко в последние годы навещал маму и так мало думал о ней. Теперь квартира брата, где доживала она, находилась в десяти минутах ходьбы.
Уже года полтора мама пребывала на грани этой peальности и Зазеркалья, то внятно рассуждая и узнавая всех, то с недоумением разглядывая их взглядом нездешним, оттуда. Когда первый раз после долгого перерыва Алексей Николаевич появился у нее, мама так радовалась его приходу и, отправляясь спать, наказывала брату:
— Ты его хорошенько умой, раздень и уложи в постельку…
— Вот-вот, — прокомментировал потом Наварин. — Твоя мама права. Тебя, действительно, следует хорошенько умыть, а затем заставить проспаться. Как обиженное дитя. Очиститься от твоей жизни с Ташей.
Сам Алексей Николаевич никак не мог осознать, что эта вот крошечная, колеблемая, словно былинка, старица с жалким пучком седых косм на затылке и есть его мама, которая совсем еще недавно звонко смеялась, случалось, даже напевала и, конечно, играла на стареньком «беккере» — классику, оперетту, романсы, советские песни. Что это она приезжала в их «высотку» и с наслаждением слушала, как Танечка извлекает своими руками из пианино нехитрые аккорды детского альбома Чайковского, приговаривая:
— Ах, Аленька! Я ведь уже и не надеялась, что когда-нибудь дождусь от тебя внучки!..
Правда, шесть лет назад мама пережила инсульт, и казалось, что конец близок. Она лежала в палате Боткинской больницы, беспомощная, не владея левой половиной тела, а вот голова работала чисто и ясно. Приезжал навещать ее чаще всего брат. Когда же Алексей Николаевич отправился в больницу, то в дороге вдруг ощутил такой безотчетный страх, нет — панический ужас, что в беспамятстве вывернул на Ленинградском проспекте свои «Жигули» на встречную полосу, словно желая удрать назад. Наперерез ему бежал что было мочи милиционер, размахивая жезлом и непрерывно вереща своей свистулькой.
— Спятил, что ли? Документы! — потребовал он.
— Мама… в Боткинской… с инсультом… — даже не понимая своей провинности, лепетал Алексей Николаевич.
И «мусор» отошел, махнув палкой:
— Проезжай!
В палате вместе с мамой лежала красивая и молодая дородная блондинка, возле которой дневал и ночевал обожавший ее муж. Мама даже не могла сама подняться с постели, а соседка уже сидела на кровати, оживленно и быстро разговаривала, улыбалась. Но через неделю Алексей Николаевич еще на первом этаже услышал — нет, не плачь, а вой, — непрерывный звериный вой, несущийся сверху. Поднявшись на третий этаж, он увидел, как по коридору, из конца в конец, ничего не соображая, бегает этот обезумевший муж: его жена внезапно скончалась.