— Вот и отлично, — растянул в улыбке толстые губы разгаданный незнакомец. — Тогда прошу спуститься вниз, к машине.

Была ранняя весна, Москва кисла под промозглым холодным дождиком. В «Победе», за аркой дома, сидели четверо. Когда они поровнялись с машиной, с заднего сиденья молча поднялся толстяк в сером плаще и ушел в дождь. «Победа» остановилась у Министерства внешней торговли Кагебэшник предъявил охране удостоверение, и они с Алексеем оказались в крошечной комнатушке, четверть которой занимал несгораемый шкаф.

— Зови меня дядя Вася,— предложил кагебэшник Алексею — Садись.

Стул, предназначенный нашему герою, был профессионально ловко втиснут в угол между несгораемым шкафом, стеной и маленьким письменным столом: не то что сразу не встанешь, но и от возможного рукоприкладства не увернешься. Сам же дядя Вася вольготно развалился на другом, спиной к двери.

— Вот бумага, ручка. Напиши, о чем вел разговоры с твоим французским другом, — услышал Алексей.

— Да о том же, о чем другие. В нашем семинаре было много народу, — сказал он.

— Не о семинаре речь. Не придуривайся. Ты ведь встречался с Окутюрье наедине. И нас интересует именно это, — парировал дядя Вася.

Пришлось смириться. Алексей, осторожно выбирая слова, набросал сочинение на хорошо известную ему тему: Лев Толстой и французская литература XX века — Ромен Роллан, Анатоль Франс, Андре Жид, Селин, Монтерлан, Барбюс...

— Теперь подпишись. Чудно! — сказал дядя Вася и, не читая, положил бумагу в портфель. — Встретимся через неделю. Я опять заеду за тобой…

И началось! Поехало! Коготок увяз! Чувствуя, что от одного рандеву к другому его затягивают в липкую паутину, Алексей сопротивлялся, как умел. Раз заявил, что не может так больше, что потерял покой и сон, что за ним таскается все время какой-то господин…

— Может, ты ему просто понравился? — улыбнулся одними толстыми губами дядя Вася.— Ну, понимаешь? Как бывает между мужчинами?

«На что он намекает?— лихорадочно думал Алексей.— Уж не на то ли, что я получил дневники Андре Жида? А ведь Жид был известным гомосексуалистом. Имел роман даже с молодым Луи Арагоном»,— и отрезал:

— Если вы подразумеваете извращенную любовь, то я таких преследователей не боюсь...

— Почему же? — обрадовался дядя Вася.

— Да потому, что меня охраняет советский закон!

Дядя Вася разочарованно хмыкнул: не прошло.

Одиако долго толочь воду в ступе дядя Вася не собирался. Он предложил Алексею, по наводке сверху, знакомиться с иностранными студентами и аспирантами в университете и сообщать об их настроениях. А когда тотт отказался, последовала скрытая угроза:

— Мы же с вами хорошо обращаемся…

Переход на «вы» не сулил ничего доброго.

Что делать? У кого попросить помощи? И может ли двадцатипятилетний филолог-аспирант провести всесильный Комитет Государственной Безопасности? Когда дядя Вася привез его на очередной тур уламывания, Алексея заявил:

— Через сорок минут меня ждут в Краснопресненской библиотеке. Я читаю лекцию о Есенине…

А карман жгло заветное письмо. Алексей писал, что если его не оставят в покое, то он передаст через общих знакомых жалобу самому Анастасу Ивановичу Микояну! Последнее, понятно, было чистой липой, да поди, проверь…

Дядя Вася объявил, что хочет проводить Алексея, и тот запаниковал: а вдруг кагебэшник появится в библиотеке? И тогда обман раскроется. Но нет, взмокнув от переживаний, Алексей услышал на перроне метро «Краснопресненская»:

— Итак, до послезавтра…

— Да! Еще маленькая просьба,— как бы невзначай вспомнил Алексей. — Вот мое заявление. Вашему начальству…— и сунул дяде Васе свою папиру.

Лет эдак через двадцать, там же, в метрополитене, на эскалаторе, Алексей Николаевич увидел странно знакомое лицо и почти радостно завопил:

— Дядя Вася!

Тот недоуменно обернулся.

— Вы что, не помните меня? Я Алексей! Мы же с вами сколько раз встречались! Ну, припоминаете? Московский университет, министерство внешторга, Мишель Окутюрье из Тулузы...

Дядя Вася дико взглянул на Алексея Николаевича и вдруг с грохотом обрушился вниз по движущейся лестнице.

Когда Алексей передал дяде Васе свое отчаянное письмо, КГБ позабыл о нем. На добрых полгода. Но в свой срок он был снова отловлен и доставлен для продолжения собеседования. На сей раз в гостиницу «Гранд-отель», напротив музея Ленина.

Тихий персонаж в очках без оправы и с желтыми бачками представился странно: Пасс Прокопьевич.

— Мы приносим вам извинения, Алексей Николаевич,— сказал он.— Все, что вам предлагали, было ошибкой. Вы, действительно, совсем другой человек и не подходите для такой роли...

Говорил Пасс Прокопьевич мягко, интеллигентно, и Алексей ожидал по пословице: мягко стелет, да, верно, будет жестко спать.

— Нас очень интересуют общие настроения культурных слоев, творческих работников,— продолжал тот.— Вы могли бы, так сказать, давать нам общие обзоры…

Все начиналось сызнова. Алексей напирал на то, что по врожденной легкомысленности и общительности даже не сумеет сохранить в тайне предлагаемую ему роль. Пасс Прокопьевич взывал к его интеллигентности, хвалил его способность легко сходиться с людьми и располагать к себе.

Оба они пытались играть на одних и тех же клавишах его обезьяньего характера.

Видимо, в этой затянувшейся борьбе, в бесплодном перетягивании каната Пасс Прокопьевич со своей интеллигентностью изнемог. Как бы то ни было, но в очередной сеанс в «Гранд-отеле», когда чиновник тайной полиции, заперев, по установке, дверь, начал обычную баланду, раздался тихий звук. Кто-то осторожно поворачивал ключом в скважине. И в комнате появился моложавый лысеющий господин в отлично сшитой коричневой тройке.

Пасс Прокопьевич по-военному вскочил, но господин, которого Алексей окрестил про себя генералом, ласково махнул — сиди! — и протянул Алексею руку.

— Иван Петрович.

Генерал говорил неторопливо, с легкой русской картавостью:

— Ну, что вы тут плрозаседались! Оба интеллигенты — вон даже каждый в очках. Неужели не договолритесь? Ведь вам, Алексей Николаевич, довелряется важное госудалрственное дело. Забота нлравственном здолровье. Мы же обязаны знать, что плроисходит в институте, где вы лработаете, в писательской слреде...

Алексей быстро возразил:

— Я не могу, понимаете, не могу что-либо сообщать о человеке, о моих знакомых, если они об этом не щнают. Мне претит это занятие.

Иван Петрович тут же поймал его на слове:

— Холрошого же вы мнения о нас. Вам плретит. А как же мы? Мы, по-вашему, что делаем? Занимаемся чем-то позолрным?

Алексей покачал головой.

— Вы — профессионалы, это ваша работа. Вы не ведете двойную игру.

— Так давайте я вас устлрою к нам, — ласково програсмировал Иван Петрович.— У нас дефицит в интеллигентных кадлрах. Будете тлрудиться вместе с Пассом... Хотите, я сейчас и договолрюсь с вашим дилректолром? Кто там у вас? Анисимов?

И он потянулся к телефонной трубке

— Нет, не хочу, — испугался Алексей. — У меня другая цель. Я мечтаю стать литературным критиком.

— Эх, молодежь, молодежь,— отечески пожурил его Иван Петрович.— Вы же не видите собственной выгоды! Да для лителратулрного клритика наша лработа — сущий клад. Вот, к плримелру, выходит новый лроман. Никто еще не знает, как его надо оценить. Все выжидают. А вы — пелрвый! Вы уже знаете…

Разговор как будто переместился в несколько отвлеченную плоскость. Алексей перебирал варианты и, кажется, нашел счастливый шахматный ход, ведущий к патовой ситуации. На все предложения он отвечал одной фразой:

— Мне это морально тяжело.

Наконец и Иван Петрович потерял терпение.

— Он тлрус! Тлрус! — впервые он повысил голос.— Вот что, Пасс. Пиши ему бумагу о нелразглашении…

Но на прощание все же пожал Алексею руку.

Пасс Прокопьевич, однако, не отпускал Алексея еще добрых два часа.

— Вы понимаете, — рассуждал он. — Когда мы вступаем с кем-нибудь в определенные отношения, то либо находим единомышленников, либо расстаемся противниками. А вот в случае с вами я не могу сказать ни того, ни другого…

Алексей, кажется, выпорхнул из силков чекистов. Но внимание их на себе ощущал не раз и по разным поводам. Например, когда решил осуществить грандиозный ремонт в своей квартирке на Аэропортовской, пригласив пожилого мастера Афанасия Степановича.

Это был, действительно, мастер старой закваски. Совершенно лысый, в очках с золотой оправой, он священнодействовал с аккуратностью немца и когда размывал потолок, и когда производил побелку, и когда — один — ловко клеил полотна красивых, именуемых шаляпинскими, обоев с букетами роз. Тогда-то Алексей Николаевич и оторвал, выбросил Зойкину жвачку.

В самом начале ремонта произошел непредвиденный казус. Когда Афанасий Степанович снял в гостиной бронзовую елизаветинскую люстру, в квартире вырубилось электричество.

— Я, Алексей Николаевич, у больших людей ремонты производил,— вдумчиво рассуждал мастер в обед, когда они ели приготовленную хозяином баранину, запивая пивом (свои законные двести пятьдесят водки Афанасий Степанович употреблял после завершения трудового дня),— и вот, глядите, что у вас в люстре торчало...

Он вытащил из кармашка рабочей блузы маленькую черную штуковину с металлическими усиками.

— А что это, Афанасий Степанович? — равнодушно удивился Алексей.

— Это, Алексей Николаевич, так называемый «жучок». У вас, я думаю, собираются интересные люди. Штучные люди. Беседуют. А «жучок» все слышит…

«Хауз-майор!» — дернуло Алексея Николаевича

После операции по уничтожению в квартире радионасекомых ходоки с Лубянки навещали Алексея Николаевича с длинными и неровными паузами. Вот он получше от архиепископа Иоанна Сан-Францнсского приглашение поехать в США. На празднование 225-летия независимости. Заинтересованное лицо тотчас же припожаловало: что Алексей Николаевич думает предпринять по этому случаю? Да ровно ничего!

— Собираюсь на два месяца в Крым и думаю, что это гораздо интереснее, — ответил он тогда.

Алексею Николаевичу не раз и в самом дружеском тоне предлагали прекратить переписку с эмигрантами. Но он неизменно отвечал:

— Это моя профессия. Я пишу о литературе русской эмиграции.

— А вы понимаете, что вам присылают книжки, приобретенные на средства ЦРУ? — строго сказал ему господин в мятом костюме.

— Я об этом не думаю. Какая разница? Это нужно для моей работы.

И от него отставали, предлагая на прощание:

— Только не теряйте достоинство советского человека.

И он старался не терять.

Ну, а визиты и проверки воспринимал как неизбежную профилактику. И ничего страшного. Валяйте, проверяйте — как он и объяснил очередному гостю, с которым смотрел, как наши дернули в хоккей финнов. Поговорить по душам, как предлагал гость, не удалось, и было решено назавтра прогуляться в Александровском саду.

Алексей Николаевич захватил пачку писем, которые получил в последние два месяца — пусть почитают, если интересно — и пожаловался, что беспартийному русскому интеллигенту очень трудно. Даже за рубеж не пускают. А уж о какой-то карьере и говорить нечего: все закрыто, глухо. Что ждет его при такой политике? Где провозглашенный союз коммунистов и беспартийных? Все верхние этажи захвачены карьеристами с красными книжицами. Это же цирк!..

Собеседник отвечал:

— Я с вами совершенно согласен, — но тут же добавлял:— Только как частное лицо…

Расстались чуть не приятелями. Алексей Николаевич приглашал его на хоккей под пиво, а тот, прощаясь, спросил:

— А вы не хоите поехать в Париж? Там, где еще живут ваши адресаты? Конечно, если…

— Знаете, — перебил его Алексей Николаевич, переиначивая знаменитое высказывание коронованного отступника Анри Четвертого. — Знаете, я давно понял. Париж все-таки не стоит мессы!..

Какой Париж, какая заграница! Алексей Николаевич теперь не жил, а трепетал: они с Ташей ждали ребенка…

Глава шестая

ПОЗДНЯЯ ДОЧЬ

1

Сборы начались задолго, с репетиции завтрашнего наряда, оказавшегося очень пышным и затейливым. Белая кофточка с кружевным воротником и манжетами; легкий, из розового хлопка, в сборках у щиколотки комбинезон, к шлейкам которого Таша прицепила веселых целлулоидных самоклеющихся мышат: один целится в другого из лука; цветные, на литых подошвах кроссовки. Все добыто Ташей в честных долгих хождениях, стояниях, доставаниях или изготовлено собственноручно. Когда родительская коммисия одобрила костюм, его торжественно развесили на стульях — до утра. И Таня потребовала, указывая на свою жиденькую косичку с пышным бантом:

— И хвост мой раздень!

Спала она тревожно, никак не хотела выпускать из рук большого плюшевого мишку, которого надо было оставить дома, вертелась всю ночь и поднялась ни свет ни заря. Торопилась, боялась опоздать на автобус с детьми, хотя по домашней привычке и капризничала во время умывания:

— Не хочу большое мыло! Дай мне худое…

Таша делала круглые глаза и за спиной у Тани говорила, что я до невозможности избаловал дочь, но что там, в детском лагере, наконец-то все поправят. А я, не узнавая, глядел на худенькую фигурку вдруг вытянувшейся к трем с половиной годам девочки, еще недавно такой пухлой и сонной. Быстрая, верткая Таня металась, проверяя, все ли положила в сумочку мама:

— Скорее! На дачу! Мама! Я такая недождливая…

Неужели это она совсем недавно, в маленькой комнатке старого роддома Грауэрмана, завернутая в конверт, поразила меня в перый же миг мудрым неподвижным взором, словно бы помнившим что-то, недоступное взрослым, позабытое ими? Казалось, один сплошной зрачок глядел откуда-то, из запредельного далека. Впавший в транс Будда? Или даже некий допотопный лик Атлантиды, вдруг очнувшийся в ней? Какая-то мудрость природы угадывалась там, которая открылась ненадолго, чтобы уступить вскоре обычному, житейскому, уже измеряемому отведенным каждому временем между рождением и смертью…