Надо быть настороже, думает Кларье. Что за неожиданное приглашение в десять часов утра… Не собирается ли Кэррингтон открыто начать против него военные действия? Однако тот настроен весьма миролюбиво и напоминает скорее человека, который вознамерился извиниться за допущенную бестактность. Не успел войти комиссар в комнату, как тотчас: «Устраивайтесь поудобнее», «Сигару?», улыбки и неизменный кальвадос.

— Вы, верно, подумали, комиссар, будто я старый невежа, настоящий медведь или, хуже того, что меня раздражает проводимое вами расследование. Вовсе нет. Если я и отгородился от всего мира, то только для того, чтобы никто не отвлекал меня от работы, но теперь я рад сообщить вам, что она подходит к концу… Выпейте немного вина, доставьте мне такое удовольствие!

Кэррингтон наполняет вином два бокала и придвигает свое кресло поближе к Кларье.

— Вас, кажется, интересует мой конфликт с фирмой «Стретчер»? Мне рассказала об этом Мод.

— Да, это так. Мне показалось, что ваша дочь настроена крайне враждебно против…

— О, вы абсолютно правы, комиссар, — перебивает Кэррингтон. — Настроена против всего мира? «Стретчер», я, клиника, вы, жизнь, и она, наконец… Мод, по сути дела, осталась маленькой девочкой, которая пытается отыскать свою мать.

Кларье поднимает руку, чтобы возразить.

— Ах, оставьте!.. — вздыхает Кэррингтон. — Она вбила себе в голову, что я первопричина всех ее напастей, и каждый день с редким упорством и я бы даже сказал — с жестокостью, очень надеюсь, неосознанной, стремится выдумать для меня какое-нибудь новое наказание. Отчего, вы думаете, я вкладываю столько сил в работу? А все оттого, что я мечтаю создать такой протез, который бы смог в полной мере вернуть ей все радости нормальной жизни. Но она от всего отказывается. Она не в состоянии выбраться из своего добровольного одиночества, как окровавленный водитель из нагромождения искореженного металла.

Кэррингтон долго держит бокал возле рта и небольшими глоточками пьет вино, видимо, стараясь отогнать подальше охвативший его приступ тоски, а затем вновь поднимает глаза на Кларье:

— Вы думаете, что я старый эгоист, закореневший в своих причудах. Спорить не буду, вы правы, я действительно старый эгоист. Я трачу жизнь — или, вернее, то, что мне от нее осталось, — на всевозможные проекты, позволяющие мне убивать время и стареть, так чтобы душа моя не слишком бунтовала и не впадала в отчаяние. Однако я попросил вас прийти вовсе не для того, чтобы поплакаться в жилетку. Мне хочется, чтобы вы знали, как проходит мое соперничество с другой фирмой. Теперь я абсолютно уверен, что победа будет на моей стороне. Идемте, я должен вам кое-что показать.

Кэррингтон залпом допивает вино и чуть ли не силой тащит Кларье за руку в расположенную рядом мастерскую. Там комиссара встречает женский манекен, одетый весьма фривольно: в лифчик да трусики с поясом для подвязок. Правая его рука грациозно изогнута, а нога приподнята таким образом, чтобы рука находилась поближе к поясу. Подобно фокуснику, одним движением руки Кэррингтон быстро нажимает на расположенную на спине манекена кнопку-пружинку, и левая нога тотчас оказывается в его руках. Кэррингтон с сияющим от счастья лицом протягивает протез Кларье, будто решил преподнести его комиссару в дар, и взволнованным голосом начинает рассказывать:

— Целый год мучительных поисков! Титан, стекловолокно, специальная резина, сделанная под парашютную ткань телесного цвета. Такой протез надевается и снимается так же легко, как нижнее белье. Что касается цены… я еще не знаю. Это будет зависеть от Мод. Разумеется, достаточно высокая цена, потому что этот протез можно изготавливать только небольшими сериями. Но если Мод согласится взять на себя рекламу протеза, я даже соглашусь потерпеть небольшие убытки, настолько мне будет приятно, что ей наконец-то хоть что-то пришлось по вкусу. Предыдущая модель имела один большой недостаток, помните? Была видна ее «начинка». А здесь совсем другое дело, нога как нога, и даже бедро совершенно нормального вида. Я снял мерки с тела мисс Канады. Представьте себе Мод с таким протезом: он ей обязательно понравится.

«Пошло-поехало! Он постепенно свихивается!» — думает про себя Кларье, а вслух отвечает:

— Вполне возможно, он ей и понравится! Я никудышный судья в этом вопросе. А вы уже рассказывали ей о нем?

— Пока еще нет. Мне хотелось сперва узнать ваше мнение, и именно потому, что вы не специалист. Вы обыкновенный человек, как бы выхваченный из толпы, а это как раз и должно в первую очередь понравиться человеку из толпы. Именно с этим протезом я собираюсь победить «Стретчер».

Кэррингтон осторожно берет сделанную им и впрямь изящную женскую ножку и мягкими, плавными жестами, ни дать ни взять великий кутюрье, шпок! — насаживает ее на туловище манекена под поясом, а затем, достав платочек, обтирает губы, будто проделанная операция оказалось для него слишком трудной и заставила изрядно попотеть. Затем оба молча возвращаются в гостиную. Внезапно Кэррингтон обращается к комиссару полушепотом, будто решив поделиться с ним неким секретом:

— Теперь я смогу обойтись без доктора Аргу! Разумеется, он мой старый фронтовой друг, но между нами, чересчур любит женщин. Я придумал этот протез, чтобы разрешить проблему фиксации аппарата на культе. Моя система позволяет избежать ненужной возни.

Кэррингтон наливает себе новую порцию кальвадоса и что-то шепчет, но так тихо, что Кларье ничего не расслышал. С легкой опаской, а вдруг его вопрос покажется слишком нескромным, Кларье спрашивает:

— А вы не собираетесь как-нибудь соединяться со «Стретчером», скажем, устраивать холдинг?

— Ни за что на свете! — взрывается Кэррингтон. — И кстати, я уже принял меры предосторожности. Я рассчитываю организовать филиалы моей компании в Турине и Милане, что даст мне возможность разделить компанию пополам: одно ответвление, со всеми дополнительными службами, будет специализировано на изготовлении лечебных препаратов, снимающих различные виды боли, а второе займется исключительно производством протезов, так, чтобы бороться со «Стретчером» на равных. Я рассчитываю также прибегнуть к наиболее действенным рекламным трюкам, например, автомобильным конкурсам красоты, представляете? Пляж и девушки-инвалиды в бикини… И лучше всяких слов ясно, что протезы Кэррингтона позволяют легко и свободно управлять машиной. А почему бы не устроить презентации новых коллекций, в доказательство того, что современные протезы не чужды моде и любви к роскоши? Приобретайте протезы под цвет ваших вечерних платьев! А чем плоха наша старая идея выпускать часы с заложенной внутрь программой режима дня? Почему бы, спрашивается, и нет!

Кларье предпочитает не нарушать монолог своего визави. Зачем опровергать и спорить? Проще подождать, пока фантазии не иссякнут сами по себе.

— Передайте вашему начальству, — продолжает тем временем Кэррингтон, — что мне нечего скрывать. Доктор Мелвилль недавно пытался убедить меня, что смерть Антуана якобы не естественная, а кем-то подстроена. Что за ерунда! У бедного Патрика явно мозги сдвинулись набекрень: все ему не то, все ему не так, и я знаю, что он очень дурно влияет на Мод. Но к счастью для нас и на его беду, у него скоро истекает срок контракта с клиникой. Еще немного выпьете, комиссар?

— Нет-нет… Спасибо.

Аудиенция закончилась. Чисто американское теплое рукопожатие на прощание. «Бедному Патрику теперь придется изрядно постараться», — думает комиссар. В голове у комиссара роятся самые противоречивые чувства и мысли. Неожиданно он замечает идущего к нему навстречу доктора Мелвилля.

— Я ждал вас, — говорит тот. — И что он сказал, этот старый козел? Заперся на ключ, забаррикадировался, несколько дней уже не видать. Я уже даже волноваться начал. Не зайдете ли ко мне, если у вас найдется пара свободных минут? Слава Богу, отделение завтрашних жмуриков сегодня на редкость спокойно, так что можно перевести дух.

Кларье понимает, что доктору хочется поболтать, грешно этим не воспользоваться.

— А как ваши дела с Мод?

— А разве узнаешь! — качает головой Патрик. — Она на меня все время кричит, даже не знаю почему. Я хотел ей показать ливанский кедр, чудо из чудес, крепкий ствол, превосходная листва, символ вечной силы, а по высоте не более морковной ботвы. Отказала! И без всяких объяснений. Кедр так и остался возле двери на коврике. Хорошо еще, что эта сволочная такса старухи англичанки не пописала на него.

— А нельзя ли запретить содержать в клинике собак?

— Присутствие рядом четвероногого друга помогает расставаться с жизнью. Больным нравится, например, думать о том, что собаки живут недолго. Это их утешает. Вот, скажем, мамаша Дьедонэ-Балавуан! Девяностовосьмилетняя карга, а цеплялась за жизнь, как лобковая вошь за волосенки! Когда она услышала, что ее пудель четырнадцати или пятнадцати лет переживет хозяйку лишь на несколько месяцев, она пришла в восторг, ведь у нее появилась надежда на близкое счастье: она тотчас увидела себя гуляющей среди райских кущ с собачушкой на руках. И что вы думаете, тут же — хлоп! — и померла без всякого скандала и особо не привередничая.

Кларье не смог удержать улыбки:

— Ну у вас и работа!

— Приходится, — отозвался Патрик. — Прежде люди верили в Чистилище, в переселение душ, в продолжение жизни по ту сторону добра и зла. Им хотелось отправиться туда, чтобы собственными глазами увидеть все обещанные чудеса. А сейчас — пустота. Поверьте, нелегкое это дело подготавливать умирающих к уходу. Они подобны зябким купальщикам, что без конца пробуют воду пальчиками ног и твердят, она-де слишком холодная…

— Замолчите, — не выдержал Кларье. — Неужели для вас не осталось ничего святого?

Патрик остановился посреди коридора и недоуменно пожал плечами:

— Святое? А что это такое? Но вы, кажется, говорили о Мод. Уверяю, не стоит ее жалеть. Она имеет все, что ей нужно, и все домашнего изготовления: религию, веру, мистические бредни, вдохновение. Она не ратует за изгнание англичан из Франции, но фирму Кэррингтона вышвырнула бы с превеликим удовольствием. Вы наверняка голову готовы отдать на отсечение, что это она отправляет анонимные письма!

— О, доктор, как вы можете…

— Более того, — шепчет Патрик на ухо комиссару, — на вашем месте я бы отпустил сиделок, которых вы держите под замком, и занялся бы Мод. Смерть Антуана славненько ложится на ее идеи нового крестового похода.

— Да это просто донос какой-то, честное слово! — возмущается комиссар.

— Ничего подобного! Я от всей души люблю ее! Но как избавиться от профессиональной привычки следить за моим постоянным противником — неврозом, в чьей душе он бы ни обосновался. Но не буду отнимать ваш хлеб. Поразмышляйте! Сопоставьте факты… А потом приходите ко мне, потолкуем. Удачи, комиссар!

И хотя Кларье терпеть не может, когда кто-то дает ему советы, на этот раз он вынужден признать, что доктор Мелвилль, вполне возможно, недалек от истины. Пока у всех его четырех подозреваемых крепкая защита, слабых мест не видно! Кларье отправляется в библиотеку, в надежде, что там никто ему не помешает поразмышлять над мучившей его загадкой. Боль настолько властно и полно завладевает временем человека, что совсем не оставляет места для отвлеченных размышлений, а потому библиотека — единственное место клиники, где можно побыть одному. Размышляя таким образом, Кларье устраивается за столом и говорит себе: «Начнем разбираться! Теперь у меня на руках есть все данные для решения загадки. Сперва очертим границы. Вражда двух промышленников — конкурентов соперников. Важная деталь: Кэррингтон со своими планами открытия новых лечебных центров в Италии еще сильнее навалится на свою дочь. Мне кажется, она о чем-то догадывается, похоже на то. А значит, понимает, что у нее в запасе довольно мало времени, чтобы попытаться как-то противостоять Кэррингтону. Чтобы добиться цели, ей необходим скандал, способный привести клинику к разорению. Итак, рабочая гипотеза: Мод решает убить Антуана. Почему именно его? Да потому, что он, во-первых, самый уязвимый, а во-вторых, потому, что подозрительные обстоятельства его смерти могут привести к полицейскому расследованию, а значит, и вызвать громкий шум. Доказательства тому уже налицо: я сижу здесь, а газетчики неистовствуют. Хорошо. Пока все сходится. Существует и некая тайна: смерть Антуана, возможно, потянет за собой покаянные исповеди… Доказательство: четыре сиделки прячутся за объяснением, обращенным к общественному мнению: им, видите ли, невмоготу видеть страдания безнадежного больного. Валери устраивает фатальный сердечный приступ, и три ее напарницы без всяких колебаний встают на ее сторону. А раз так, то впереди мерещится судебное дело: имеют ли право врачи клиники Кэррингтона практиковать эвтаназию? Мод с ее неизбывной ненавистью такой ход событий устроил бы как нельзя больше. М-да!..» Кларье ходит кругами по комнате, позвякивая ключами в кармане и рассеянно почитывая названия книг. Много английских, много детективов, — это, возможно, единственное по-настоящему действенное лекарство против не очень сильной, но устойчивой боли, но есть и более серьезные произведения, даже Бергсон, видно попавший сюда после какой-нибудь массовой книжной распродажи. «М-да! — снова повторяет Кларье, допустим, что доктор Мелвилль прав, тогда нужно доказать, что Мод обладает каким-либо способом давления на Валери, первую ночную сиделку, как раз ту, действия которой, независимо от того, какие у нее были на то причины, привели к смерти Антуана. А дальше — провал. Никаких денег за свой поступок Валери не получала. Это доказано. Да и другие тоже. В гости к Мод Валери никогда не ходила. Они вообще редко виделись, ведь сиделка в основном работала по ночам. Имелась, правда, одна гипотеза, но совершенно дикая. В двадцать два часа в палате находился доктор Аргу, дававший указания Валери. Теоретически он мог, прежде чем уйти, изменить сток жидкости в капельнице… Одно лишь быстрое движением на ходу… Но тогда ничего не понятно… В этом случае доктору нужно было как-то отвлечь внимание сиделки. Зачем? Он ведь нуждался в Антуане для своих работ. Ерунда какая-то получается! Ерунда ерундой, если только не… — И снова круги по комнате. — Если только доктор Аргу не осознал, что его поиски зашли в тупик. Универсальное болеутоляющее средство, возможно, точно такая же утопия, как и философский камень. И зачем тогда продлевать бесплодные мучения? Почему бы не покончить с бесплодной работой, но постаравшись избежать публичного признания своих заблуждений? А так все славно: Антуан исчезает, и Аргу, изобразив отчаяние, подает в отставку. Кстати, а что, если он уже написал прошение, а отдать его просто не смог, поскольку Кэррингтон заперся у себя в комнате? — задается вопросом Кларье. — Если в ближайшие часы доктор Аргу объявит Кэррингтону о своем решении покинуть клинику, появится более чем веский повод его подозревать. — Кларье презрительно кривит рот, благо мимика у него богатая! — Нет, все эти рассуждения гроша ломаного не стоят! Вряд ли в тот момент, когда Кэррингтон собрался строить новый лечебный центр в Италии, доктор надумает покинуть свой пост, ведь именно у него наилучшие шансы оказаться тем человеком, которому будет поручена задача создания новой клиники! О, Господи, — сердится Кларье, — выбор подозреваемых у меня невелик. Кто же работает на компанию „Стретчер“? Удастся ли найти того — или ту? — кто убил Антуана? — Комиссар мысленно выстраивает перед собой подозреваемых, будто собираясь их расстрелять. — Тут и Валери с ее подругами, и Аргу с Мелвиллем, и Уильям Кэррингтон с Мод… Вроде бы все. Сиделки? Нет. Ими кто-то управлял, это ясно. Аргу? Тоже нет. Мелвилль? А что, возможно, и Мелвилль, особенно если он пребывает в сомнениях, продлят ему договор или нет. А потом, этот парень, похоже, не знаком с угрызениями совести. Однако его не было в палате в тот вечер, когда умер Антуан. Как, впрочем, и Кэррингтона с дочерью. Хотя Кэррингтон мог пообещать Валери быстрое продвижение и увеличение зарплаты. Допустим… но Кэррингтон не стал бы писать самому себе анонимные письма. Что же тогда? У кого есть причина нападать на центр?» Представленная в таком виде загадка не имела решения!

В бессильной ярости Кларье бьет ногой по воздуху, повторяя про себя: «Надоело, надоело, надоело!» Потом столь же быстро успокаивается: поскольку они тут в клинике все как один психи, думает он, расположим их в порядке возрастания странностей. «В первую очередь возьмем Кэррингтона, несомненного филантропа с замашками тирана. Если я правильно понимаю ситуацию, он, сам того не зная, толкает свою дочь на крайности. Кто знает, не готова ли она на любые меры, лишь бы ускользнуть из-под его власти. И выходит, что среди подозреваемых номер один — Мод. А почему бы самого Кэррингтона не поставить в этом списке под номером два? Разве нельзя предположить, что он жаждет порвать со всем, что окружает его здесь, чтобы начать все заново и уже с другим персоналом? Так… кого же поставим под номером три? И сомневаться нечего — Аргу, ожесточенного собственным поражением (но прежде чем развивать дальше эту версию, прежде, конечно, хорошо бы убедиться, что доктор действительно потерпел фиаско в своих честолюбивых планах!). Номер четыре: Патрик Мелвилль, чистой воды анархист… Что касается сиделок, они в счет не идут, так как являлись в этой игре лишь марионетками в чужих руках. — Нить размышлений Кларье рвется, но он быстро соединяет оборванные концы новым поворотом мыслей и опять задумывается… — Черт побери, ему во что бы то ни стало нужно понять связи, соединявшие всех его персонажей! И кстати, ни одного положительного! Кэррингтон точит зуб против Мод. Мод сердита на Мелвилля (о чем красноречиво свидетельствует крошечный кедр, оставленный без внимания на коврике возле двери). Мелвилль ругает почем зря свою работу. Аргу принимает в штыки все на свете, что не относится к его универсальному эликсиру. И даже четыре девицы-сиделки настроены против всех умирающих, за которыми им приходится ухаживать ночь за ночью, до тех пор, пока несчастные не умрут. Ну что же, — думает Кларье, — пока всего этого недостаточно. Все эти мелкие проявления желчности лишены страсти, а мой тридцатилетний практический опыт давно меня научил, что только настоящая страсть рождает преступление. Каждый из моей четверки подозреваемых скован жизнью и замкнут в своем мире!

Насильственная смерть Антуана далека от настоящего преступления! Ведь ее механизм напоминает распрямившуюся пружину, и это скорее жест тоски, досады, дурного настроения, нежели продуманное действие жаждущего крови злодея. Мне бы лучше поручили расследовать какое-нибудь тонко задуманное и лихо совершенное убийство».

Кларье вздрагивает. Докатился! Он уже начал думать и говорить на манер Патрика. Но от правды не скроешься! Люди вязнут в тине нереализованной мести. Внезапно Кларье надоедает тупо сидеть на одном месте и чувствовать себя ни на что не годным. Он и не заметил, как стемнело. Включив светильник на потолке, комиссар вновь задумался, но уже над проблемой совершенно иного рода: чем заняться сегодня вечером. Может, отправиться в город? И тут же раздумал. Байе в восемь часов вечера — бррр!

— Ах, извините, господин комиссар! Я подумал, что кто-то забыл погасить свет.

Это Марсель, как всегда преисполненный трудового рвения, обходит свои владения. Он явно доволен, что встретил собеседника.

— Собачья погода! — говорит он менторским тоном. — Когда ветер с юга, тут совсем паршиво делается.

— Никак не пойму, когда вы отдыхаете? Куда и в какое время ни пойдешь, всегда на вас наталкиваешься!

Марсель напускает на себя скромный вид.

— А мне никогда не хочется спать! — объясняет он. — Это у меня после войны осталось. Я находился здесь, в городе, в 1944-м. И до сих пор ничего забыть не могу. Сколько доктор Аргу со мной ни возился, все напрасно. Почти никогда не сплю.

— И не устаете?

— Нет.

— А вам все это нравится?.. Обходы?.. Дежурство?

— Да, очень. Центр строился на моих глазах. Как и для господина Кэррингтона, клиника — мой дом. А сами знаете, стоит к чему-то привыкнуть, как…

— Мне говорили, что вы не прочь поболтать во время ночного дежурства с сиделками!

— О, господин комиссар, это неправда! Я люблю смотреть на наших молоденьких медсестер, но далеко это никогда не заходит. Откуда у меня свободное время? Мне ведь все уголки обойти надо, а тут такая прорва коридоров! А потом, за всем еще проследи! У нас ведь есть больные, что вставать иногда могут, так за ними глаз да глаз нужен! Я уж не говорю о тех, кого хлебом не корми, дай только по коридорам пошастать.

— Кто, например?

— Мадемуазель Мод частенько бродит. Мучается, бедная девочка! Только не говорите ей об этом!

— Разумеется, нет. Меня это не касается.

— Но встречаются и такие, что вроде лунатиков, таких я нежненько под ручки и спать укладываю.

— Но ведь есть, наверно, в клинике специальная медсестра, которая вам должна помогать?

— То есть, то нет, по-разному. Людей не хватает. А работяга Марсель всегда на подхвате. Патрон мне хорошо платит! Жаловаться грех! Мало кто это знает, господин комиссар, вам скажу, в таком центре, как этот, самая страшная болезнь — бессонница. Тебе больно, а заснуть никак не получается, несмотря на все микстуры, лекарства и все прочее. По ночам я иногда нахожу наших пациентов, которые, как ребятишки, украдкой курят в туалете. Ну, посердишься на них, а без этого нельзя! Бывает, некоторые плакать начинают, когда я у них сигареты отберу. Разве я ночным сторожем работаю? Нет, я сестра милосердия, вот как меня называть надо. Ладно. Это я шучу. Вы уходите, господин комиссар? Тогда я свет потушу. У них тут у всех просто мания какая-то повсюду лампы зажженные оставлять.

— Это вы, я полагаю, прибрали мою новую комнату?

На лице Марселя изобразилось огорчение.

— А я им тогда говорил, что не годится такая клетушка для такого человека, как вы. Но ничего другого не нашлось. Сейчас слишком много людей в клинике. А сейчас вам получше будет. Я все ваши вещи аккуратненько, как мог, собрал и отнес. Через час, как только полковника Марея похоронят, мы вам и телефон подключим. А у него хорошая комната, все есть, чтобы гостей принимать.

— Если я правильно понял, — воскликнул Кларье, — я займу комнату умершего?

— И чего такого! — протестует Марсель. — Я успел и почистить там, и комнату как следует проветрил. Так что не беспокойтесь. Однако я вам советую, перед тем как спать будете ложиться, снотворное принять, потому как ваш сосед справа балует иногда. Это бывший баритон из Тулузы. Голосок у него до сих пор о-го-го!.. Потом расскажете… Он страдает болезнью Алзхеймера и не всегда хорошо соображает, что делает. Но привычка выступать осталась! Как говорится, вторая натура. Время от времени ему мерещится, будто его на бис вызывают. Вот ему и приходится выходить к публике, раскланиваться… но всегда в одно и то же время, между одиннадцатью и полночью.

— Да ничего страшного, пусть выходит к своей публике, пусть раскланивается, мне это нисколько не помешает!

— Да, но иногда ему приходит в голову, что нужно бисировать… Обычно он исполняет арию из «Кармен». Или же какую-нибудь ахинею понесет…

— Да, я понимаю, — сухо прервал своего собеседника комиссар. — Ну что ж, если он меня разбудит, тоже отправлюсь гулять по коридорам этой странной клиники.

То ворча, то улыбаясь, Кларье вернулся к себе на чердак. Телефон еще не подключили. От нечего делать комиссар переставил столик на другое место, тот начал немного качаться, потом, отдернув занавеску в цветочек, проверил, хорошо ли работают краны рукомойника, поиграл немного моделью пульмановского вагона (чтобы открыть дверцу стоявшего за ним шкафа, нужно отодвинуть вагон в сторону), а в завершение стукнулся головой о фарфоровый абажур лампы. Ругнувшись для проформы — чем долго ворчать, лучше вздремнуть немного, — Кларье наконец тяжело опускается в широкое кресло, которое Марсель откопал Бог знает где! Скорей бы полковник Марей добрался до места назначения!

Кларье настолько устал от всего увиденного и услышанного за день, что, когда пришла пора ужинать, не нашел в себе сил спуститься в столовую. Он дает себе слово завтра же посидеть в ресторанчике «Отважный петух», адрес которого ему дал дивизионный бригадир, а сам звонком вызывает дежурную медсестру, в конце концов, он имеет право требовать, чтобы о нем позаботились. Ждать ему пришлось две-три минуты, не более. Раздался стук, дверь открылась, и Кларье не удержался от удивленного возгласа: «Как? Опять вы!»

На пороге стоял Марсель, любезный, улыбающийся.

— Чего-нибудь не хватает?

— Нет, все великолепно! — говорит Кларье. — Но мне хотелось бы немного поесть. Можно где-нибудь отыскать бутерброд?

Марсель весь расцветает от счастья и тотчас рвется услужить:

— Все, что угодно, господин комиссар. Вам повезло. На госпожу Галлардон дю Мюрай, что у нас на втором этаже, напал вечный голод. С той поры, как потеряла дочь, ест без остановки. Все, что под руку попадется! Доктор Мелвилль, — он ее лечит, — говорит, что это у нее стресс так выражается. Я чего слышал, то вам и повторяю. Сам я в таких вещах ни фига не смыслю. Зато хорошо вижу, как она жрет, настоящая саранча! У нее в палате буфет всегда битком набит всякой всячиной: тут тебе и курочка, и пирожные, и бутерброды. Доктор думает, что, если у нее перед глазами всегда будет много еды, она успокоится и в норму войдет. А пока этого не случилось, все лишнее нам достается. Так что можете не стесняться! Вам курочки принести, белого мясца? Или свининки? Лично я советую вам поесть паштетика из гусятины! Госпожа дю Мюрай сама-то паштет в рот не берет, потому что дочка ее, покойница, его очень любила, а это немного портит бедняжке аппетит. Вот почему ее в основном гусиным паштетом и снабжают: так доктор велел. Коли дело не пойдет, придется лечить гипнозом, всякие там махинации перед глазами делать.

— Спасибо, Марсель! Вы меня очень выручаете! — вздыхает Кларье. — Тогда два бутерброда на ваш вкус, вот, держите.

— Ой! Да что вы! Да зачем? — восклицает Марсель, увидев протянутую ему комиссаром стофранковую купюру. — Большое спасибо!

Он по-хозяйски снимает телефонную трубку, слушает.

— Включили! Гудки пошли. Представляю, что бы здесь творилось, кабы я за всем не следил. — Марсель еще разок окидывает взглядом комнату. — Вам не нужно дополнительного одеяльца, господин комиссар? Если понадобится, позвоните мне тогда, я буду в регистратуре. Да, чуть не забыл, а пить что будете?

— Минеральную воду.

— Запомнил. Вам все принесет Иоланда. Но если чего нужно, то обращайтесь ко мне. Наши девочки, хотя все сплошь с дипломами, дуры такие, что не приведи Господь. Ну, спокойной ночи, господин комиссар!