Халсар горел.

Я галопом помчалась по дороге, замедлившись лишь на окраине руин, где пламя уже угасало, превращаясь в тлеющие угли. Ничего не уцелело ― не осталось ни большого зала, ни домов. Даже доки, в которых я когда-то тренировалась вместе с Бьорном, были разрушены ― столбы, на которых они покоились, торчали из воды, как зубы, а за ними плавали почерневшие обломки рыбацких лодок и драккаров. И среди руин безошибочно угадывались неподвижные тела тех, кто погиб, сражаясь, пытаясь отстоять все это.

Конь Бьорна поравнялся со мной, но он ничего не сказал, лишь обошел вокруг моей лошади, вглядываясь в руины своего дома. Затем его взгляд встретился с моим.

― Это не твоя вина.

Я не просила об этом. Я сделала все, что могла, чтобы предотвратить это. Но это не значит, что я не была причиной.

Лошади галопом понеслись по разрушенным улицам, и в ушах у меня зазвенело от вопля Илвы. Она соскользнула с лошади Снорри и упала на колени в грязь и пепел перед остатками большого зала, ее лицо было залито слезами.

― Где мой сын? ― кричала она. ― Где мое дитя?

Вокруг спешивались воины, их лица были полны горя, ярости и страха, некоторые бежали к руинам, выкрикивая имена тех, кого они оставили здесь. Оставили без защиты. Крики страдания наполняли воздух.

Один только Снорри казался невозмутимым, его челюсть была неподвижна, когда он осматривал руины своего дома. Он открыл рот, и я напряглась, готовая наброситься на него, если он скажет этим людям, что это еще одно испытание. Но все, что он сказал, было:

― Ищите выживших. И ответы.

Я спустилась на землю, мои сапоги утонули в грязи, но не успела я сделать и шаг, как раздались крики.

― О, слава богам! ― голос Илвы наполнил воздух, пока я обходила свою лошадь. Навстречу нам шли десятки людей, в основном женщины и дети, грязные и измученные, у которых, казалось, не осталось ничего, кроме одежды на них. Но они были живы.

Две группы, воины и выжившие, устремились друг к другу, и у меня защемило в груди, когда я увидела, как Илва обнимает Лейфа, чья кожа была перепачкана сажей и кровью, а на лбу виднелась глубокая рана. Только мы с Бьорном держались в стороне, когда семьи и друзья воссоединились, воздух наполнился слезами радости, но также и криками горя, ведь обе группы понесли потери.

Опираясь предплечьями на холку своего коня, Бьорн наблюдал за происходящим, и меня охватило чувство, что он не чувствует себя одним из них. Несмотря на то что его отец был ярлом, а Бьорн должен был унаследовать эту роль когда-нибудь в будущем, он держался особняком. Я задавалась вопросом, было ли это его собственным выбором или он стал чужим за все те долгие годы, что он провел в Северных землях. Слова Илвы, обращенные к нему, эхом отдавались в моей голове ― ты слишком долго отсутствовал и больше похож на северянина, чем на горца.

Обрывки разговоров донеслись до меня. Объяснения, что разведчики заметили приближение налетчиков, но не успели оповестить деревню. Те, кто был в состоянии, сражались, а те, кто не мог, убежали в лес и спрятались. Все было потеряно. Но одно слово, одно имя я слышала снова и снова.

Гнут.

Он венулся, чтобы завершить дело, начатое в ту ночь, когда мы с Бьорном подожгли их корабли, и, воспользовавшись отсутствием Снорри, нанес удар, с которым будет нелегко справиться. В огне налетчиков погибли не только все дома, но и хранившиеся в них запасы, утварь и инструменты. Все придется восстанавливать и заменять в те месяцы, которые должны быть посвящены земледелию и собирательству, а значит, к наступлению зимы все окажутся со скромными запасами.

Я знала это, потому что видела такое раньше. Проживала это.

Эти люди пережили набег, но это могло означать лишь отсроченную смерть, ведь они будут болеть и голодать зимой, и мои руки сжались в кулаки. Гнут сделал это, чтобы нанести удар по Снорри, но пострадал не Снорри.

Это было несправедливо.

Возможно, это было ребячеством, ведь в жизни нет ничего справедливого, но все же мне было так больно видеть, как те, кто был слаб, страдали от действий тех, кто должен был их защищать.

Воины Снорри и оставшиеся в живых начали выносить павших на площадь перед руинами большого зала. Я двинулась было помочь им, но затем заколебалась. Все они были для меня незнакомы, тогда как те, кто переносил их, были друзьями и родственниками. Хотя я была горянкой до мозга костей, для них я тоже была чужой. По крайней мере, до тех пор, пока не увидела знакомую фигуру, которую несли люди Снорри.

― О, Лив, ― прошептала я.

Ноги сами собой привели меня к неподвижной фигуре целительницы, ее глаза остекленели и ничего не видели, рана в груди была настолько ужасной, что я поняла ― ее конец был быстрым. Опустившись на колени в грязь, я закрыла ей веки и прошептал молитву, чтобы боги встретили ее с распростертыми объятиями и полными чашами.

Бьорн опустился на колени рядом с целительницей, и каждый мускул его лица был напряжен от горя. И, как я поняла, от гнева.

― Почему ты не убежала? ― спросил он, задыхаясь. ― О чем, черт возьми, ты думала, Лив?

Я знала, о чем она думала. Это были люди, на исцеление которых она тратила каждый день своей жизни, используя свой дар. Она была связана с каждым человеком в Халсаре, будь то роды или больной ребенок, залечивание ран, полученных в результате несчастного случая или сражения, или избавление от болезни. Она знала, чем обернется потеря деревни, и, хотя в глубине души была противницей сражений, взяла в руки оружие, чтобы сражаться за свой народ. Она заслужила место среди богов.

Бодил подъехала верхом на лошади, ее воительницы держались позади, внимательно вглядываясь в окружающий лес. Спешившись, она подошла к Илве.

― Я пошлю весть в Бреккур с просьбой о припасах, кораблях и людях.

― Мы благодарны тебе, моя дорогая, ― сказала Илва, вытирая слезы с лица. ― Мы отстроимся и…

― Мы не будем отстраиваться, ибо этого хочет Гнут! ― прорычал Снорри, заставив всех замолчать, хотя лицо Илвы наполнилось ужасом. ― Он боится меня! Боится судьбы, уготованной мне богами! Вот почему он нападал на нас, когда мы были повернуты спиной, напал на женщин и детей, сжег дома ― потому что он верил, что это удержит нас от войны с ним. Он мог бы переждать в своей крепости еще год, пока мы будем все восстанавливать. Гнут считает, что нанес нам тяжелый удар, но я говорю, что он ошибается! ― Снорри сделал паузу, а затем воскликнул: ― Я говорю, что он сделал нам подарок, который приведет к его уничтожению!

С другой стороны тела Лив Бьорн издал звук отвращения, но я поймала себя на том, что тянусь в сторону Снорри, отчаянно желая узнать, какие положительные стороны он видит в этой катастрофе. Я была не одинока. Со всех сторон жители Халсара смотрели на своего ярла с надеждой в глазах, и сколько я ни молилась, чтобы у него нашлись ответы, меня не покидало ощущение, что именно с последствиями его предыдущего выбора нам и нужно справляться.

― Мы давно знали, что Халсар уязвим! ― Снорри вскочил на груду обломков, и его голос разнесся над дымящимися руинами. ― Мы давно знали, что его положение слабое, что он всегда будет целью для налетчиков с севера и юга, востока и запада. Но это был наш дом, и мы цеплялись за него, позволяя привычкам, чувствам и апатии ослаблять нас. Но больше нет. ― Он окинул взглядом свой народ. ― Как целитель вырезает гнилую плоть, так и Гнут выжег нашу слабость, не оставив после себя ничего, кроме силы!

Я чувствовала, как в людях растет пыл, беспокойная энергия, пробужденная словами Снорри. Я чувствовала это в себе и впервые ощутила искру понимания того, почему боги видели его конунгом Горных земель, ибо он был человеком, за которым шли другие люди, полагаясь только на его слова. Илва, однако, казалась равнодушной, ее руки были скрещены, а взгляд холоден.

― Сами боги видели объединенные Горные земли. Видели конунга. А конунг не живет в грязной рыбацкой деревушке. ― Он снова сделал паузу. ― И люди конунга тоже!

И жители деревни, и воины выразили свое согласие, подняв кулаки в воздух.

― Так отвернемся же мы от этой кучи грязи и пепла, ― крикнул Снорри. ― Мы обратим свои взоры на горы и будем готовиться к войне. Будем готовиться к удару по нашему врагу! И я клянусь вам в этом ― следующая крыша, под которой вы будете спать, будет в стенах Гриндилла!

Рев одобрения эхом прокатился по руинам, все, включая меня, требовали смерти Гнута. Требовали крови. И требовали мести. Я позволила этому чувству захватить меня, потому что путь вперед был бегством от того, что было раньше. От того, что окружало меня здесь и сейчас.

― Мы заставим ублюдков пролить кровь за это, ― сказала я, повернувшись к Бьорну.

Но обнаружила, что его уже нет.

Глава 22

Мы разбили лагерь у руин Халсара, Снорри разослал всадников по своим территориям, чтобы призвать всех мужчин и женщин, способных сражаться. Бодил послала за подкреплением из своих земель. Воинами, кораблями и припасами, чтобы накормить тех, кто потерял все в огне.

― Разведчики Гнута узнают об этом, ― предупредила она. ― Он будет готов к встрече с нами.

Снорри лишь насмешливо хмыкнул. ― Пусть его разведчики бегут обратно к нему. Я хочу, чтобы Гнут в ужасе трясся за своими стенами, зная, что я приду за ним. Я хочу, чтобы у его людей было время понять, что их ярл навлек на них эту беду своим отказом присягнуть законному конунгу Горных земель. Своим отказом подчиниться воле богов. Попомни мои слова, они непременно ополчатся на него.

Несмотря на высокомерие его слов, в них была пылкость, которая разжигала огонь в сердцах всех, кто их слышал. Лишь немногие погрузились в печаль, все остальные посвятили свои умы и руки подготовке к битве ― ковали оружие, делали стрелы и собирали необходимые припасы. Это было в характере нашего народа ― игнорировать трудности, смотреть вперед, а не назад, стремиться отомстить, а не скорбеть о павших.

Сидя у костра, я ела приготовленную кем-то еду, а в голове крутились мысли о моей роли в предстоящей битве.

Бодил сидела напротив меня, держа в руке миску. Несмотря на то что мы были знакомы совсем недолго, и она задавала мне сложные вопросы, нельзя было отрицать, что в ее присутствии я чувствовала себя спокойно. Она была ровесницей моей матери, но если мать все время лезла в мои дела, чтобы устранить недостатки в моем поведении, то интерес Бодил, похоже, был вызван скорее любопытством, чем желанием выявить мои промахи.

Долгое время ярл ничего не говорила, лишь наблюдала за тем, как остальные собираются вокруг костров, пьют, поют и танцуют, воздух наполнен энергией, словно перед бурей. Наконец она сказала:

― Снорри верит в то, что говорит. Верит, что его ждет судьба, предначертанная богами. В этом есть своя магия. ― Она жестом указала на танцующих. ― Сила, заставляющая верить и других.

Покончив с едой, я поставила миску на пол.

― А ты веришь?

Бодил ответила не сразу, и мне показалось, что она вообще редко говорит необдуманно. Вероятно, мне не мешало бы научиться этому навыку, хотя ожидание ответа раздражало.

― Я верю, ― наконец сказала она, ― что мы стоим на пороге великих перемен для Горных земель, хотя какими будут эти перемены, я сказать не могу. Я лишь надеюсь стать частью этих перемен. Повлиять на них в лучшую сторону, если смогу.

Ответ, который не был ответом, ― еще одна привычка, которую я заметила у Бодил. Мне захотелось покопаться, выудить из нее что-то уверенное и надежное, поэтому я спросила:

― Как ты узнаешь, когда кто-то говорит неправду?

Бодил улыбнулась.

― У меня чешутся ноги.

Меня охватило удивление ― во-первых, она сказала что-то откровенное, а во-вторых, ответ был таким… обыденным. Она была дочерью Форсети, ее способность различать истину ― это магия бога, и то, что она проявлялась таким неожиданным образом, заставило меня улыбнуться.

― Я бы сказала, что это раздражает, но, полагаю, те, кто знают тебя, воздерживаются от обмана в твоем присутствии.

Перебросив серебряную косу через плечо, Бодил сказала:

― Быть абсолютно честной труднее, чем ты думаешь, Фрейя. Почти каждый человек обманывает кого-то, даже если это он сам. Произнесенные слова могут быть правдой, а тон или настроение ― ложью, и мой дар не подскажет мне разницу, только то, что что-то в сказанном ― обман. ― Набрав полный рот еды, она прожевала и проглотила. ― В юности я постоянно испытывала гнев, потому что мне казалось, что все мне лгут и я никому не могу доверять.

Боги, как хорошо я ее понимала.

― Должно быть, ты чувствовала себя несчастной, ― сказала я, хотя мои глаза устремились с лица Бодил к другим кострам в поисках Бьорна, которого я не видела с тех пор, как мы вернулись в Халсар. Он был тем, кому я доверяла больше всех остальных, и в то же время именно от него мне приходилось больше всего защищаться.

― Так и было, ― ответила Бодил. ― Я обрела покой только тогда, когда научилась отличать неправду, сказанную из сочувствия, стыда или страха, от той, что была сказана со злым умыслом. Знание этого пришло не из магии, а из опыта.

― Удивительно, что ты не сошла с ума за это время, ― пробормотала я, а потом услышала позади себя знакомые шаги и обернулась.

К нам приближался Бьорн, свет костра отбрасывал тени на жесткие углы его лица так, что у меня внутри все затрепетало.

― Бодил. ― Он кивнул в сторону ярла. ― Фрейя.

― Где ты был? ― спросила я и, проклиная себя за это, быстро добавила: ― Избегал тяжелой работы, как обычно?

Он сел рядом со мной, и мое сердце пустилось вскачь, когда я вдохнула аромат сосен и фьорда.

― А что? Тебе нужно было, чтобы я что-то сделал для тебя?

Мои щеки мгновенно покраснели, и я молилась, чтобы он подумал, что это всего лишь свет, отбрасываемый костром.

― Если не считать отрубания голов, список вещей, которые ты можешь делать лучше меня, очень короток, Бьорн. Так что, отвечая на твой вопрос, нет.