87. Далее, в начале февраля сказанного года[344], герцог Бургундский прибыл в Сен-Дени, каковое событие пришлось на IX день сказанного же месяца[345], и в следующую за тем субботу пожелал прибыть в Париж, дабы говорить с королем[346], но перед ним закрыли ворота, каковые затем были заложены камнем, как то делалось ранее, и вместе с тем великое множество латников стерегло их днем и ночью беспеременно, при том что все ворота за мостами[347] были закрыты за исключением ворот Сент-Антуан и ворот Сен-Жак. Ворота Сен-Дени тогда же охранял сир де Голь[348], а ворота Сен-Мартен — Луи де Бурдон, каковой при Этампе сумел доставить немало хлопот[349], в то время как герцог Беррийский надзирал за воротами Тампль, [Филипп] Орлеанский — за воротами Сен-Мартен-де-Шамп, Арманьяк, каковой безусловно ими всеми верховодил, защищал отель д’Артуа[350], [Жан] Алансонский — Богемский отель[351], коротко говоря, все они обретались за мостами, никому же и никоим образом не хватило смелости, дабы предпринять попытку открыть хотя бы одни ворота.

88. В следующую же за тем субботу, прибыли [к городу торговцы], каковые снабжали Париж товаром, как то хлебом из Сен-Бриса[352] и прочим продовольствием и добром, они же во многом числе ожидали, когда ударят в колокол и таковым образом возвестят об открытии ворот, но никому из [бывших там] не достало смелости открыть хотя бы одни ворота, таковой ужас они испытывали перед герцогом Бургундским, [так что сказанным добрым торговцам пришлось со всем продовольствием отправиться к войску герцога Бургундского], каковой же велел объявить, дабы никто под угрозой петли не смел ничего себе взять без оплаты, и в скором времени все продовольствие благополучно было продано.

89. Таковым образом, Париж оставался заперт порядка XIV дней, никто же не смел и не мог выйти из него для работы в поле, при том что поля вплоть до Сен-Дени совершенно были пустынны, и латники туда не заходили[353], в то время как в названном городе обретался герцог Бургундский и все бывшие с ним, отнюдь никому не причинявшие зла[354]. При том же, в городе утверждали, что герцог ни к кому не испытывает враждебных чувств за исключением короля Луи, герцога Анжуйского[355], ибо сказанный Луи в прежние времена женил одного из своих сыновей на дочери сказанного герцога Бургундского[356], после чего без всяких на то [объяснений] приказал сыну разойтись со сказанной дочерью герцога Бургундского, и отослал ее прочь словно простую бедную дворянку к ее отцу, сказанному герцогу[357]. Более того, поступив таковым образом, он немедля предложил герцогу Бретонскому, выдать свою дочь, каковой не исполнилось еще и трех лет[358], за названного сына короля Луи, каковой сын ранее женат был на вышеназванной дочери герцога Бургундского.

90. На сказанной же неделе объявлено было дабы под угрозой петли никто из горожан не смел носить при себе оружия[359], и дабы все отныне повиновались герцогу Баварскому и графу Арманьяку, каковые двое более всех прочих испытывали к добрым жителям Парижа величайшую ненависть[360]. И таковым же образом, как вы о том слышали, вершились ныне все дела.

91. Далее, в следующую за тем субботу, на XVII день февраля сказанного года, приказано было на всех перекрестках Парижа [при звуках труб] проклинать сказанного [герцога] Бургундского как мерзкого предателя, убийцу[361], и объявлять его самого и его присных вне закона, подлежащими смертной казни и конфискации имущества без всякой на то пощады и милосердия.

92. Далее, в названное время, на XVII день февраля месяца, маленькие дети[362], каковые направлялись за вином и горчицей, все дружно распевали:

93. Ибо в те времена случилось так, что попущением Божиим испорченный дурной воздух накрыл собой все вокруг, по вине какового более ста тысяч человек по всему Парижу оказались в таковом [состоянии], что не могли ни пить ни есть, и теряли всякий покой, и по два или три раза [на дню] страдали от весьма жестокой лихорадкой, особенно когда им случалось приняться за еду, ибо все без исключения казалось им тогда весьма отвратительным и горьким, а также дурно пахнущим, и по все время они их тряс сильнейший озноб. Хуже того, что в довершение всех бед, они полностью теряли способность владеть своим телом, к каковому телу, и ко всем частям его безразлично, страшно было даже притронуться, столь великие страдания терпели пораженные сказанной напастью. Таковое же состояние оставалось без перемены в течение трех недель или более того. Стало же распространяться [сказанное поветрие] в начале марта или около того, и именовали же его словом «так» или «орион»[363]. Те же, кого оно не затронуло, или оправившиеся после такового, вопрошали с насмешкой: «Ну что, подхватил? Клянусь честью! Не ты ли распевал:

Ибо ко всем вышеперечисленным бедам, прибавлялся весьма сильный кашель, а также насморк и охриплость голоса, так что по всему Парижу некому стало петь во время великой мессы. Но из всех сказанных зол, всего мучительней был беспеременный кашель, не прекращавшийся ни ночью ни днем, так что часть мужчин, пораженных таковым навсегда теряли детородные способности, а часть женщин, будучи в тягости, по вине жесточайшего кашля, выкидывали плод еще до срока, будучи в то время в одиночестве, без всякой помощи, и погибали в величайших муках вместе с новорожденным младенцем. Когда же дело шло к выздоровлению, у них обильно шла кровь ртом, носом и низом, что весьма их ужасало, но при том никого не приводило к смерти, и едва им случилось прочувствовать себя лучше, как аппетит постепенно к ним возвращался, но для полного выздоровления, дабы оправиться уже окончательно, требовалось не менее шести недель, и ни один врач и никто другой не мог ответить, что это была за напасть.

94. Далее, в последний день марта сказанного года, в канун Пальмового Воскресенья[364], носящие перевязь, о каковых речь уже шла выше, отправили короля и его старшего сына воевать против герцога Бургундского, после чего взяли в осаду Компьень; за таковым же достославным делом[365] провели они всю Страстную неделю и Пасху.

95. В то же время те, каковым поручено было охранять Париж, как то король Луи[366], прево Парижа[367], и прочие носящие перевязь, приказом своим обязали [парижан] к уплате весьма тяжкой тальи[368], и также приказали объявить по всему Парижу, дабы все отныне приняли перевязь, после чего многие так и поступили со всей готовностью, это же произошло в апреле месяце, после Пасхи.

96. В тот же месяц сгорел дотла Пон-Шуази[369], никто же не мог ответить, по чьей вине то произошло, при том что множество добрых людей по сказанной причине лишилось всего достояния.

97. Далее, в последнюю неделю апреля тысяча IIIc XIIII года к армяньякам отошел Компьень[370], в то время как его бывшие защитники поручились не поднимать отныне оружия против короля, кто бы их к тому ни призывал, под страхом лишения жизни и имущества без всякой на то пощады, и объявления предателем на вечные времена.

98. Далее, они направились к Суассону и подступили к городу с осадой, и множество раз пытались его штурмовать, но почти ничего тем не добились, ибо в городе капитаном был Ангерран де Бурнонвилль[371], человек весьма искушенный в военном деле. Он же охранял неусыпно следил за происходящим как днем так и ночью, так что им в сказанное время ничего не удалось добиться, ибо по воле сказанного Ангеррана вражеское войска не имело покоя ни ночью ни днем, он же раз за разом захватывал славных пленников[372]. Однажды же случилось быть штурму, и тогда же бастард де Бурбон оказался рядом с ним и весьма отважно вступил в рукопашную схватку вместе с прочими, в каковой же схватке Ангерран нанес ему смертельную рану[373]. Тогда же вражеское войско прекратило штурм, Ангерран же вместе со своими людьми вернулся в город.

99. Далее, на XX день сказанного же месяца [случилось] так, что Фортуна[374], ранее столь расположенная к Ангеррану, внесла смятение в умы обретавшихся в сказанном городе, посему же против него поднялся великий ропот[375], и так было подстроено, что выждав момент, когда он отправился прочь дабы устроить смотр своим людям, они предали город стоявшему снаружи войску, дабы таковым образом выторговать для себя жизнь. Ангерран же прознал об их намерениях, после чего они принялись оскорблять друг друга и затем схватились врукопашную. Тогда же некий человек тайно выбрался из города, после чего объявил стоявшему снаружи войску «Ежели вы желаете штурмовать город, делайте это сейчас, ибо те кто в нем обретаются ныне сошлись в рукопашной схватке с людьми Ангеррана, и оставили его без защиты, ибо все бросили свои посты, дабы принять участие в рукопашной». Те же немедленно пошли на штурм и сражались весьма доблестно, и в скором времени город был взят и отдан на поток и разграбление[376]. Тогда же Ангерран, каковой весьма отважно защищался, захвачен был в плен[377], и вместе с ним схвачено было множество иных дворян из его свиты[378]. Их же схватили, невзирая ни на что, связали, и на телегах отправили в Париж, где все до единого были казнены по воле носящих перевязь, каковые ныне творили все что им заблагорассудится[379].

100. Город же был взят на XXI день мая тысяча IIIIc и XIIII года, в понедельник, после обеденного времени[380], Ангеррану же отрубили голову в сказанном же городе на XVI день сказанного же месяца, с ним же казнены были и многие иные, из каковых многие закончили жизнь на виселице[381], в то время как монахини и прочие достойные женщины, а также невинные девушки подверглись насилию[382], в то время как мужчинам пришлось выкупать себя за деньги, малые же дети и церкви лишились всего достояния, захвачены же были реликвии, облачения и книги[383], и ни прошло и десяти дней после взятия города, как таковой ограблен был до последней нитки, они же присвоили себе все, что можно было унести прочь. И как то рассказывали, даже сарацины не творили столько зла, сколько причинили сказанному городу их солдаты, виновны же в том были коварные советчики, окружившие короля[384], с каковым никто иной не решался ныне заговорить.

101. Далее, причинив сказанному городу столько зла, сколько было в их силах, они доставили доброго короля в Лаон, когда же он въехал туда, никто не чинил ему в том препятствий, ибо для них стало уроком то, что произошло в Суассоне[385].

102. Далее, как то доподлинно известно, [арманьяки], носящие перевязь, каковые в то время из Парижа заправляли делами всего королевства, едва до них дошли вести о разорении города, приказали во всем Париже зажечь огни как то делается на праздник Св. Иоанна[386], словно бы им случилось наголову разбить сарацин или иных неверных, никто же не смел ныне им возразить или воззвать к жалости сказанных арманьяков, носящих перевязь [принадлежащих к обоему полу], ибо, как вам вероятно случилось видеть, возле сказанных костров, зажженных в канун праздника Св. Иоанна и Св. Петра теснилось не менее четырех тысяч женщин, причем все они были из достойных семей, отличавшиеся вполне добропорядочным поведением[387], и все они без исключения надели на себя перевязь, мужчин же здесь было бесчисленное множество, они же все питали к мерзкой арманьякской банде столь глубокую привязанность, что полагали будто любой не носящий сказанной перевязи недостоин более жить. И ежели кому случилось поднять против них голос, и сведения о том доходили до их ушей, такового человека ожидал немедля тяжелый штраф или же высылка, или же долгое заключение без всякого милосердия к провинившемуся.

103. Далее, добрый король отправился из Лаона в Перонн[388], куда съехались также представители Гента, и Брюгге и Франка, и иных добрых городов что во Фландрии[389], дабы вести с ним переговоры, туда же прибыла Дама из Голландии[390], но при том ничего не было решено.

104. Далее, король оттуда отправился к Аррасу[391], и подступил к городу с осадой, каковая затянулась на весьма продолжительное время.

105. Далее, в сказанный же год тысяча IIIIc и XIIII сказанными же арманьяками, носящими перевязь, в праздник Обретения Мощей Св. Стефана, что на III день августа[392], основано было братство[393] Св. Лаврентия Белых Риз[394], они же заявляли, будто таковое братство состояло единственно из католиков[395], добрых и верных Господу, единому их сеньору, каковой день Св. Лаврентия пришелся на пятницу. В следующее же за тем воскресенье ими устроено было празднество в честь Св. Лаврентия, на каковом присутствовали IIIIc человек, все до единого носящие перевязь, при том что никто иной, будь то мужчина или женщина не осмелился в это время посетить сказанный монастырь или присутствовать на их празднестве, при том что несколько добропорядочных людей, каковые отправились в монастырь дабы вместе со своими друзьями присутствовать на празднике в честь Св. Лаврентия, каковой должен был состояться в воскресенье, весьма опасались за свое добро, ибо никоим образом не принадлежали к сказанной банде.

106. Далее, в то время по всей Франции повсеместно шли военные распри, в то время как [в Париже] съестного, иными словами, хлеба и вина, было столько, что пинта[396] доброго вина, столь отменного и чистого, продавалась за цену в один парижский денье[397], при том что вином, как белым так и красным в Париже торговали сразу в сотнях мест, и хлеб распродавался так же бойко, при том что до самого конца года вино это отнюдь не загустело[398], не забродило[399] и не приобрело дурного запаха.

107. Далее, войску пришлось терпеть великие лишения[400], ибо они стояли под Аррасом в полной праздности.

108. Далее, когда же они поняли что все растет в цене, равно товары и прочее, и лошади их повсюду гибнут от бескормицы, приказано было объявить мир[401], и на XI день сентября, во вторник, около трех часов после полуночи, они снялись с лагеря, оставляя свои палатки нетронутыми, ввиду того, что было объявлено во всеуслышание, дабы никто под угрозой петли не зажигал в своем жилище огонь[402]. Однако же, гасконцы, бывшие союзниками носящих перевязь, поступили противоположным образом и подожгли все вокруг что только могли, не задумываясь о том, каковым образом им придется затем идти, отчего начался столь великий пожар, что огонь дошел до королевского шатра, обретавшегося позади палаток, и ежели короля вовремя не вытащили наружу, и не увели прочь в более безопасное место. Те же, кому удалось спастись, уверяли, будто в огне осталось более 500 человек, каковые в нем и сгорели, и все эти люди были больными[403], каковые обретались по разным палаткам.

109. Далее, в следующий за тем четверг, вести о том дошли до Парижа, и по всем монастырям с утра и до самого вечера били в колокола с толь чудесно, что такового не видано и не слыхано было ранее, как звонили в тот день по причине величайшей радости, ибо все жаждали мира.

110. Далее, в четверг, на XIIII день сентября, некому юноше случилось сорвать перевязь с изображения Св. Евстафия, на каковую она была надета[404], и порвать ее в клочья, невзирая на тех, кто таковую на нее надел. Немедленно же после того он был схвачен, и далее ему отрубили руку на мосту Алле[405], каковой обретается прямо перед [монастырем] Св. Евстафия, при том что неведомо, к добру или к худу был подобный приговор[406], и далее обрекли на вечное изгнание, при том что ни один человек не осмелился им в том перечить, столь дурно, по воле дурных людей управлялось королевство.

111. Да будет вам ведомо, что все, обретавшиеся под Аррасом или большая часть из таковых вернувшись, были столь истощены, бледны и изнурены до последней крайности[407], словно им случилось VI или VIII месяцев пробыть в тюрьме на хлебе и воде, и единственно покрыли себя позором греха[408], на обратном же пути, из них полегло XI тысяч или более того.

112. Далее, на XI следующего за тем октября, в четверг в Сент-Уэне случилось состояться дуэли между неким бретонцем[409] и неким португальцем[410], один из каковых был на службе у герцога Беррийского, другой — на службе герцога Бургундского[411]. Они же вышли на турнирное поле и приготовились биться, но не совершили более ничего, достойного упоминания, ибо дуэль была остановлена по приказу не успев начаться. Таковым же образом поступил герцог Беррийский страшась за своего бретонца[412], носившего перевязь, ибо португалец управлялся со своим снаряжением с таковой легкостью, что все прочили ему победу, при том что неизвестно, как бы все повернулось на самом деле.

113. Далее, в следующую за тем субботу, на XIII день названного октября месяца, в названный же год, король вернулся в Париж в сопровождении блестящей свиты, в то время как парижане встретили его за воротами столицы и с почетом препроводили в город, тогда же весь день напролет шел проливной дождь, столь сильный, что все без исключения желали поскорей оказаться под крышей. При том что около VIII часов ночи добрые парижане сами и без приказа, стали жечь огни и бить в тазы столь, и праздновать столь пышно, как тому не случалось быть за последние сто лет, и [по всем] парижским [улицам], каковые можно было так назвать [накрыты были столы, при том, что любой прохожий мог там угощаться вволю][413].

114. Далее, на XXIII день октября месяца уволен был с должности прево Парижа, иными словами, Андрэ Маршан, вместо него же носящие перевязь назначили на должность некоего рыцаря, принадлежавшего к свите герцога Орлеанского, каковой носил титул барона и звался Таннеги дю Шатель[414], он же занимал эту должность всего лишь два дня и две ночи, ибо пришелся им в чем-то не по нраву. На III-й же день после того, вернулся на должность Андрэ Маршан, человек весьма жестокий и безжалостный, как то уже сказано было ранее.

115. Далее, в сказанное же время, между праздником Св. Реми[415] и Рождеством, сказанные арманьяки, носящие перевязь, каковые ныне всем заправляли, приказали выслать прочь из Парижа всех женщин, чью мужья были высланы прочь ранее[416], без всякого на то милосердия. Таковое же зрелище невозможно было наблюдать, не испытывая чувства сострадания, ибо все высылаемые без исключения, были женщинами весьма достойными и добропорядочными, большая же часть из них никогда ранее не покидала Париж без полагающегося к тому сопровождения, ныне же в сопровождение им были даны чиновники весьма жестокого нрава. Воистину, каков хозяин, таковы и слуги! Им же окончательно разбивало им сердце то, что высылали их во владения герцога Орлеанского, заставляя таковым образом отдаляться прочь от страны, где обретались их мужья и друзья, и кроме того, они более всего страшились оказаться в Орлеане[417], куда большей части из них предстояло попасть, но по иному и не могло быть, ибо в названное время всем заправляли одни только юные сеньоры, исключая герцога Беррийского и графа д’Арманьяка[418].

116. Далее, во время следующих за тем Рождественских праздников, как то, [Рождества] тысяча IIIIc и XIIII года, король возвел графа Алансонского в ранг Алансонского герцога[419], владение, бывшее ранее всего лишь графством, превращено было в герцогство, таковых же герцогств не видано было до сего дня, но так случилось[420].