59. Они же[257] столь привержены были своему злобному намерению, что желая непременно обеспечить для себя достижение своих злосчастных целей, что привлекли на свою сторону многих, каковые ранее пеклись о благополучии короля и общественном благе, а ныне всей душой стали предались достижению их жалких и зловредных целей, и среди таковых были брат королевы Франции[258], Пьер дез Эссар[259], прево Парижа, и многие иные. Особенно же следует сказать о названном прево, каковой мог бы похвастаться столь доброй славой и приязнью горожан, что (никакой) иной прево Парижа за последние сто лет, не мог бы с ним в том соперничать, ибо сказанный прево обретался в великой милости равно у короля, и у горожан. Он же стал вести себя столь неподобающим образом, что тем принужден был к бегству, и с ним бежали многие иные из самых знатных, как то брат королевы, герцог де Бар Эдуар[260], Жак де ла Ривьер[261] и многие иные рыцари и дворяне, это же произошло[262] в конце февраля тысяча IIIIc и XIII года, дело же это много дней оставалось без последствий, словно бы о нем все забыли напрочь.

60. Тогда же Университет, весьма преданный королю и народу, с великим к тому прилежанием и весьма благоразумно, как ему было присуще[263], составил письмо касательно проклятого и жалкого предательства, в каковое дело вовлечена была львиная доля всех высших придворных, из всех тогда бывших, они же запятнали свое благородное происхождение подлым делом[264]. Когда же Университет в великом рвении своем, взял на себя труд особо указать на тех среди них, каковые могли более всего навредить, в город успели вернуться названные выше беглецы, ныне притворявшиеся верными слугами [королю]. Их же хлопотами устроен был брак между женой графа де Мортена, ныне покойного[265], с братом королевы, герцогом Баварским, они же питали злосчастное намерение устроить задуманную свадьбу весьма далеко [от города], и заманить туда короля, дабы затем стать хозяевами Парижа и править по собственной воле, каковая была весьма злонамеренной. О том же Университет, имевший в своем распоряжении исчерпывающие сведения, уведомил герцога Бургундского, купеческого прево по имени Андрэ д’Эпернон[266], каковой и родился и жил на улице Кенкампуа[267], а также эшевенов[268]. Они же немедленно призвали к оружию добрых горожан, после чего сказанные трусы[269] повели себя как того и следовало ожидать, скрывшись в замке Сен-Антуан[270], куда проложили себе путь силой. Брат же королевы продолжая притворяться добрым слугой [королю] продолжал служить таковому словно бы ничего не произошло, и не покинул своего места, весьма приближенного к королю.

61. Вскоре после того, как горожане взялись за оружие, они осадили [сказанный замок], поклявшись, что не уйдут прочь пока силой не вынудят беглецов к сдаче, те же, видя столько людей, весьма раздраженных и полных решимости, к вечеру сдались на милость герцогов Гиеньского и Бургундского, каковые взяли на себя их защиту, ибо иначе парижане растерзали бы тех в клочья, ибо таковых парижан там было не менее XXIII тысяч. Тех же заключили под крепкую стражу, и затем отправили в Лувр, и случилось это на V день мая, в год IIIIc XIII, каковой день пришелся на пятницу. Единственно сказанный прево еще оставался в замке Сент-Антуан около IIII или VI дней, после чего также препровожден был в Лувр, и там содержался в заключении, туда же он был доставлен около полуночи.

62. На неделе, предшествующей празднику Вознесения Господня[271], горожане снова взялись за оружие и и отправились в отель Сен-Поль[272], в каковом обретался брат королевы, и схватили его, не спрашивая о том его желания[273], и взломали дверь в помещение, где он находился, и вместе с ним схватили еще 13 или 14 человек[274], из каковых несколько дам и девиц, известных своей распущенностью[275], и отправили всех в Лувр не разбирая имени и состояния. И ежели сказанный брат королевы собирался на следующий за тем день вступить в брак со своей невестой, судьба не согласилась в том с его желанием[276].

63. В среду, в канун праздника Вознесения Господня, в последний день мая сказанного IIIIc и XIII года, сказанный прево препровожден был из Лувра во Дворец [Правосудия], в тюрьму.

64. В сказанный же день, мост что начинался от Планш-де-Мибрей назван был мостом Нотр-Дам[277], имя же ему дал король Франции Карл, после чего ударил молотом по первой свае, и то же сделали его старший сын, герцог Гиеньский и герцоги Беррийский и Бургундский, и сир де ла Тримуй[278], было же тогда десять часов утра.

65. В указанном же мае месяце горожане надели белые шапероны[279], каковых изготовлено было всего от III до IIII тысяч, каковой шаперон принял также король и также [герцоги] Гиеньский, Беррийский и Бургундский, и прежде чем сказанный месяц подошел к концу, в Париже их стало столько, что невозможно стало увидеть никаких иных, их же приняли духовные лица, и добропорядочные женщины, торговки, каковые повсюду продавали съестное.

66. Далее, на X день июня месяца тысяча IIIIc и XIII года, в день Св. Ландерика[280], что накануне Троицына дня, мессир Жак де ла Ривьер, рыцарь[281], а также Симонне Пети-Мениль, дворянин[282], каковые оба захвачены были в королевском дворце, и оттуда же протащены были вплоть до Крытого Рынка что в Париже; точнее сказать, Жак де ла Ривьер, каковой был уже мертв, убив самого себя о полный [бочонок вместимостью в] пинту[283] вина; он же ударил по нему головой с такой силой, что пробил себе голову и мозг. Сказанный же Симмоне протащен был вплоть до улицы Оменри[284], там же его посадили в повозку на доску, {положенную поперек], и дали в руки крест, в то время как мертвого тащили волоком вплоть до самого Рынка, и там обоим отрубили головы. И о казненных говорили затем что эти во всем королевстве за последние двадцать лет не было столь ценных пленников, они же схвачены были в замке Сент-Антуан[285], как о том уже было сказано.

67. Далее, в следующий за тем четверг, еще один пленник по имени Колен де Бри, дворянин[286], схваченный в том же месте, о каковом сказано было ранее, и взятый из Дворца, так же как и Симмоне, о каковом сказано было ранее, был протащен по улицам и обезглавлен на Крытом Рынке[287], он же был пособником названной банды, великим властолюбцем, человеком весьма жестоким, отталкивающего вида. Он же был признан виновным в величайшем предательстве, каковое он задумал совершить по наущению сказанного прево Парижа; он же собирался выдать врагу всех обретавшихся на Шерантонском мосту, где и был схвачен со всеми деньгами, каковые намеревался передать сказанному прево, каковой же собирался той же ночью пересечь сказанный мост.

68. Далее в первый день июля тысяча IIIIc и XIII года сказанный прево, взятый из дворца, протащен был на салазках вплоть до улицы Омери или около того[288], где затем посажен был на доску, [положенную поперек] повозки, с крестом в руках, одетый в черный клетчатый упеланд, подбитый куньим мехом, в белых шоссах и черных сафьяновых башмаках, и в таковом виде доставлен на Парижский Крытый Рынок, где ему отрубили голову и затем вздернули на три фута выше остальных. Также по всей справедливости следует заметить, что будучи положен на салазки и вплоть до самой смерти он все смеялся, как был привычен вести себя во времена своего величия, отчего большинство [зрителей] уверилось что он совершенно лишился рассудка, ибо все, провожавшие его взглядом, горько плакали, и никто не дерзнет утверждать чья-то иная смерть сопровождалась столь обильными слезами, он же один смеялся ибо верил до конца, что народ спасет его от смерти. Однако, он по собственной воле решился предать город в руки врага, без сомнения поступил бы так, останься он в живых, и далее своими руками убить множество людей без всякой пощады, а также ограбить добрых обитателей доброго города Парижа, каковые питали к нему лишь преданность, и исполняли все что он приказывал, сколь то было в их силах. Посему он весьма возгордился, ибо власть его простиралась столь широко, что ее хватило бы на шесть или даже восемь графских или рыцарских сыновей[289]. Ибо он был во-первых, прево Парижа и кроме того, великим кравчим, мэтром вод и лесов, генеральным капитаном Парижа, Шербурга и Монтаржи, великим сокольничим[290], а также имел множество иных должностей, по каковой причине весьма возгордился и потерял всякий разум, за что и был приведен судьбой к столь бесславному концу. Когда же он понял наконец, что смерти ему не избежать, он опустился на колени перед палачом, и поцеловал серебряный образ, каковой палач носил на груди, и весьма смиренным образом простил ему собственную смерть, после чего обратился к присутствующим сеньорам с просьбой дабы вина его была объявлена не ранее чем голова его слетит с плеч, каковая милость была ему дарована.

69. Таковым образом лишился головы] Пьер дез Эссар и тело его доставлено было к виселице и на ней вздернуто выше всех прочих. Двумя же годами ранее герцогу Брабантскому[291], брату герцога Бургундского, каковому случилось убедиться сколь наглым был стиль его правления, заметил ему в королевском отеле: “Жану де Монтагю, прево Парижа, понадобилось XXII года чтобы закончить на плахе, вам же для того не понадобится и трех”. Так же и произошло, ибо с момента когда произнесены были таковые слова до казни прошло два с половиной года, после чего в Париже стали говорить будто сказанный герцог и воистину оказался пророком.

70. Тогда же, ближе к концу сказанного месяца, мерзкие арманьяки, носящие перевязь, вновь начала рыскать по соседству с Парижем, как то уже случалось ранее, и все жившие в деревнях вокруг Парижа собрав все что имели, с тем прибыли в Париж. Тогда же заключен был договор, дабы наконец установился мир, договор же этот полагалось заключить в Понтуазе[292], куда в XX день сказанного месяца, в праздник Св. Маргариты, отбыл герцог Беррийский; на следующий же день, в канун праздника Св. Магдалины туда же направился герцог Бургундский, и оставался там в течение X дней, желая установить мир. Но случилось иначе, и сказанный договор так и не был заключен по причине весьма непомерных требований сказанных арманьяков, носящих перевязь, ибо они желали дабы им выданы были некие парижане, дабы над последними вершить свою волю, а также иных возможностей вершить весьма жестокую месть, каковые их требования остались без удовлетворения[293]. Однако, при том что мир не был заключен, те, что были посланы королем для установления такового, согласились дабы носящие перевязь отправили своих посланников, каковым гарантирована была безопасность, дабы те отправились в Париж вкупе с герцогами Беррийским и Бургундским, а также вкупе с парижанами, и далее имели возможность высказать свои требования самому королю во время аудиенции. И далее они прибыли в Париж в I день следующего за тем августа [месяца], в праздник Св. Петра, каковой день пришелся на вторник, после чего имели для себя полную возможность во время аудиенции объявить королю все что желали, каковая аудиенция была им предоставлена со всем гостеприимством[294]. О том, каковыми были их требования и каковые ответы были им на то даны, я предпочту умолчать, ибо иначе получится слишком длинно, при том что мне достоверно известно, что они настаивали на том, чтобы им дана была воля разрушить до основания добрый город Париж и расправиться с его жителями.

71. Далее, на III день сказанного августа месяца посланники Парижского Университета посетили отель Сен-Поль, дабы испросить у короля соизволения, на то чтобы на следующий день объявить некие предложения весьма полезные для установления мира во всем королевстве, каковое соизволение им было дано.

На следующий же день, каковой пришелся на пятницу, IIII день августа месяца, они объявили нечто противоположное собственному мнению, каковое ими высказывалось неоднократно до того, как будто бы их к тому подтолкнул сам дьявол[295]. Ибо первое их требование их [нынешних] сводилось к освобождению всех, схваченных за измену, и что все они, включая Пьера дез Эссар, и мессира Жака де ла Ривьер, и Пети-Мениля каковые обезглавлены были ранее, являлись на самом деле честными людьми, весьма честно исполнявшими свой долг. И дабы выпущены были на свободу герцог Баварский, брат королевы Франции, и мессир Эдуар, герцог Барский, и и сир ду Буассэ[296] вкупе с обоими своими сыновьями, а также Антуан дез Эссар, брат названного Пьера дез Эссара, и многие иные, каковые заключены были в Лувре, во Дворце и в Малом Шатле, и дабы [те], каковые противились делу мира, отвечали за то своей головой и своим имуществом. Кроме того, ими выдвинуто было много иных требований, но прощение за мятеж, согласно их воле, не должно было коснуться тех, каковые отдавали все силы дабы отстоять Париж, и чьей волей заключены были под стражу сказанные пленники за все учиненные ими преступления; при том что им было известно, что носящие перевязь испытывают к этим [исключенным] смертельную ненависть. Так им были ненавистны мэтр Жан де Труа[297], парижский хирург, привратник дворца, и два его сына, а также некий Жан Ле Гуа и два его сына[298], двое мясников — Денизо Кабош и Денизо Сент-Йон[299], сказанный же Кабош был капитаном Шарентонского моста, а сказанный Сент-Йон — капитаном Сен-Клу[300]. Все они присутствовали в то время когда объявлены были названные требования, каковое известие они восприняли весьма тяжело и немедленно после того удалились в ратушу[301], где собрав вокруг себя людей, каковым со всей доказательностью дали понять, что мир, купленный таковой ценой, никоим образом не послужит к чести короля и герцога Бургундского, и ничего хорошего не принесет ни доброму городу Парижу ни его обитателям, но единственно обращен будет к выгоде сказанных арманьяков, носящих перевязь, каковые уже не единожды обманывали оказанное им доверие. Однако же, в ответ на все вышесказанное, толпа простых людей, собравшихся на Гревской площади, и вооруженных кто как мог, весьма жаждавшая мира, не пожелала к ним прислушаться, но вместо того принялась кричать во весь голос: «Мира! Мира! Ежели кто не желает такового пусть становится слева, а кто желает — справа.» И все тогда встали по правую сторону, ибо никто не посмел перечить сказанной толпе.

72. Посему герцог Гиенский и герцог Беррийский[302] также отправились на Гревскую площадь, однако, едва они оказались поблизости от отеля Артуа[303], их там задержали и не допустили на площадь из страха, дабы их появление не подвигло народ к мятежу, после чего они отправились в Лувр, откуда освободили герцога Барского и герцога Баварского, каковых вывели оттуда под звуки труб, с такой великой честью, словно бы им случилось одержать победу над сарацинами или совершить некий величайший подвиг, на каковой только человек может сподобиться. В то же время как они явились дабы освободить сказанных заключенных, как то герцогов Барского и Баварского, и прочих, каковые обретались Лувре, им довелось встретиться там с герцогом Бургундским, направлявшимся в отель Сен-Поль, каковой не имел ни малейшего понятия о том, что происходило[304]. Когда же ему рассказали обо всем что случилось, он был тем весьма потрясен, однако, на сей раз сумел сдержать свои чувства и вместе с ними отправился в Лувр, дабы присутствовать при сказанном деле. Покончив с тем, они все вернулись во дворец, в то время как по всему пути следования их сопровождали криком «Noel!». В сказанном же дворце обретался сир де Буассэ с обоими своими сыновьями и Антуан дез Эссар, каковым дарована была полная свобода, как то желалось пришедшим, безразлично к тому, была правда на их стороне или же нет. После чего герцог Гиеньский объявил вне закона всех тех, каковые как то ему было доподлинно известно, заключили их под стражу, предоставив любому желающему распорядиться их жизнью и имуществом. Среди поименованных же был дворцовый привратник Жан де Труа, о каковом речь шла выше; он же имел жительство в самом дворце. И далее, быстрее чем за время каковое требуется чтобы от церкви Сен-Николя добраться до церкви Сен-Лоран[305], отель сказанного де Труа был разграблен дочиста, и все имущество бывшее там вынесено было вон, а слуги его захвачены все до единого и заключены в различные тюрьмы. Сам же он обрел себе спасение в бегстве, столь спешном, сколь то было возможно, и с ним бежали прочь все прочие, бывшие на той же стороне, как то семейство Ле Гуа, а также дети сказанного де Труа, а также дети Сейнт-Йона и Кабоша, и многие другие, каковые стояли за добрый город Париж сколь то было в их силах, но Фортуна в те времена была столь переменчива, что ежели тогда случилось бы им оказаться пойманными, все без исключения, безразлично благородные или простые, разорваны были бы на куски, при том что не зная, каковую вину на них возложить, порицали их за чрезмерную жажду почестей[306]. Таковым было время, что ни на кого нельзя было опереться, ибо днем ранее, случись им того захотеть, они собрали в одночасье всех парижан под свое начало. Таковые же беды случилось им претерпеть по причине злопамятства принца[307], и злословия толпы, и все имущество их конфисковано было в пользу короля; и таковым образом все произошло.

73. После чего герцог Гиеньский и прочие прибыли в отель Сен-Поль, и в тот же день, в пятницу, сместили со своего поста прево Парижа, каковой в то время был в Пикардии по делам королевства, звали же его Ле Борнь де ла Эз. На место же его назначен был один из приближенных покойного герцога Орлеанского, родом бретонец[308], по имени Таннеги дю Шатель[309]. Они же сместили со своих постов также двух эшевенов[310], и назначили на их место двух других, как то Перрена Оже, менялу, и Гильома Сираса, плотника[311], о каковых известно было, что они держат сторону носящих перевязь; в то время как купеческого прево Андрэ д’Эпернона оставили при должности, ибо он пользовался весьма доброй славой.

74. Далее[312], оба вышеназванных герцога, как то герцог Баварский и Барский назначены были капитанами, первый — Бастилии Сент-Антуан, второй же — Лувра, и еще другие назначены были капитанами Сент-Клу, Шарентонского моста[313]; все же они равно ненавидели народ[314].

75. Далее, в следующую за тем субботу, приказано было в окрестностях Парижа учинить розыск, дабы выявить не скрывается ли там кто-то из вышеназванных [вождей мятежа], но никого из них обнаружить не удалось[315]. В тот же день приказано было [глашатаям кричать], дабы у ночью у дверей ставили фонари[316].

76. Далее, в следующее за тем воскресенье, на VI день августа тысяча IIIIc XIII года приказано было на всех перекрестках Парижа объявить о заключении мира[317], а также объявить дабы никто не смел более вмешиваться в дела сеньоров, и никто не появлялся вооруженным, иначе как по приказу квартальных старост, пятидесятников или же десятников[318].

77. Далее, в следующую за тем среду, назначен был канцлером Франции сир Анри де Марль[319], в то время как мэтр Эсташ де л’Этр[320] лишился [этой должности], в каковой состоял в течение двух месяцев или около того, и получил свое назначение по желанию вышеназванных мясников, каковой должности в то время лишился мессир Арно де Корби[321], каковой ранее удерживал ее в течение более чем тридцать лет.

78. В следующую же за тем пятницу капитаном Парижа стал герцог Беррийский[322]. В тот же день вернулся прево, иными словами Ле Борнь де ла Эз[323], и был утвержден в своей должности, другого же вынудили ее оставить, безразлично к тому желал он того или нет. Таковым образом прихотливая Фортуна играла этим королевством как мячом[324], и ни благородные по крови, ни прочие не имели от того ни малейшей выгоды; великие ненавидели друг друга, средние раздавлены были налогами, а беднейшие не знали куда им деваться.

79. Далее, на XVI день августа сказанного же года, ворота Сен-Мартен[325] [и с ними также ворота Тампль] заложены были камнем, а жара стояла такая, что виноград, каковой обретался в окрестностях Парижа почти готов был к сбору.

80. Далее, на XXIII день сказанного августа месяца с виселицы снят был вышеназванный прево[326], и вместе с ним Жак де ла Ривьер, и ночью их обоих похоронили в освященной земле. Обряд же этот проведен был ночью, тайно от парижан, при свете всего лишь двух факелов[327]. Тела же отвезены на кладбище [монастыря отцов] матюренов.

81. Далее, на III неделе августа или около того, вошли в моду хуки[328], каковые носили ныне стоящие у власти, каковые хуки изукрашены были серебром, и на них серебром же были вышиты слова «правый путь», сама же ткань была фиалкового цвета[329], к концу же августа хуков этих в Париже стало несметное количество, в особенности их предпочитали надевать те, кто носил перевязь, каковые к тому времени возвращались сотнями и тысячами. Они же с этого времени пришли к власти, и в таковое положение поставили всех, бывших ранее на службе короля или доброго города Парижа, и отдавшие сказанной службе все свое достояние, что часть их таковых предпочла бежать во Фландрию, иные же в Империю, или за море, кто куда сподобился. И ежели кому удалось вырваться из Парижа, переодевшись бродягами с большой дороги, пажами, торговцами конской сбруей или каким-то иным образом, могли почитать себя счастливчиками, ибо в нынешнее время никто не осмеливался ни в чем им перечить[330].

82. Далее, на той же сказанной неделе, герцог Бургундский уехал прочь из Парижа, собираясь, как то утверждали, устроить свадьбу одной из своих дочерей, но таковому не случилось быть[331].

83. Далее, в пятницу на XV день сентября тысяча IIIIc и XIII года снят был с виселицы труп мерзкого предателя Колине де Пюизо, каковой раннее продал [арманьякам доступ на] мост Сен-Клу; в то же время IIII части тела, ему же принадлежавшие, [сняты были] с ворот. И хотя он скорее заслужил дабы [труп] его швырнули [в огонь] или отдали на съедение псам, чем захоронили в освященной земле, хотя и был от рождения крещен[332], но мерзкие арманьяки, носящие перевязь поступили в том по своей воле.

84. Далее, в следующий за тем день Св. Матфея вновь открыли ворота Сен-Мартен[333], каковые ранее заложены были камнем были ранее по приказу носящих перевязь, а теперь их же волей каменную кладку сломали, каковые [носящие перевязь] ныне были у власти, никто же не смел им ни в чем перечить. За X или XII дней [до того] от должности был отставлен купеческий прево, иными словами, Андрэ д‘Эпернон, и вместо него назначен Пьер Жансьен, каковой весьма презирал мелкий люд[334], таковое же назначение произошло происками носящих перевязь, каковые водворили его в должность, не потрудившись соотнестись с правом.

85. Далее, на XXV день сентября, тысяча IIIIc и XIII года, Ле Борнь де ла Эз их происками смещен был с должности парижского прево, и парижским прево на его место определен был некий Андрэ Маршан[335], сам носивший перевязь. Таковым образом, никто из бывших на королевской службе, назначенных на таковые должности распоряжением герцога Бургундского, не смог сохранить свое место, и не получил за свою службу никакой благодарности[336]. Они же приказали глашатаям на Крытом рынке в субботу громко объявлять о мире, все же низменные земли наводнены были их солдатами. Таковыми же посулами и лестью им удалось ныне склонить на свою сторону все городское управление. Эти же чиновники во времена, когда герцог Бургундский был в Париже, выражали ему самую пылкую преданность, ныне же воспылали к нему такой ненавистью, что и себя и свое достояние отдали бы за то, чтобы уничтожить его самого и всех, кто держал его сторону. Ныне же никто, какового бы звания ни был, не смел возвысить голос в его защиту, чтобы тотчас не оказаться в тюрьме, едва они о том бы прознали, или же поплатиться огромнейшим штрафом или ссылкой. И даже юные дети, каковые в прежние времена распевали песню, специально о нем сложенную[337], в каковой же песне говорилось:

И тех сказанные арманьяки, носящие перевязь, втаптывали в грязь и терзали без всякой пощады[338]; никто же ныне не смел прямо взглянуть другому в лицо или заговорить с ним посреди улицы, столь велик был повсюду страх перед их жестокостью, и вместо того норовили через слово заявить «Мерзкий предатель, бургундский пес, если вы не поплатитесь всем что имеете, я прокляну Бога!»[339].

86. Тогда же король был по все время болен, и заперт в своих покоях[340], они же теперь удерживали в Лувре его старшего сына, каковым был герцог Гиеньский, ранее взявший в жены дочь герцога Бургундского[341], и следили за ним столь бдительно, что никто кроме их самих равно днем или ночью, не мог сказать ему ни слова[342], каковые события ввергли парижских бедняков в великое уныние и сердечное сокрушение, у них же теперь не было заступника, могущего возвысить голос в их защиту, и ничего с тем поделать было нельзя. Таковым образом сказанные арманьяки, носящие перевязь, и управляли [городом] в течение всего октября, ноября, [декабря] и января тысяча IIIIc и XIII года[343].