795. Далее, В субботу 14 января 1440 года герцог Орлеанский[2264] вернулся в Париж. Он пробыл в плену в Англии более двадцати пяти лет. Он въехал в Париж в пять часов пополудни, и, прежде чем отправиться в отель де Тюрнель, неожиданно посетил Нотр-Дам; он вернулся в следующий вторник, 17 января, в компании Орлеанского бастарда и архиепископа Нарбоннского, и был торжественно принят епископом в сопровождении каноников, под всеобщее одобрение.

Пробыв в Париже около восьми дней, в четверг он покинул Париж, взяв с собою и жену[2265] свою, и отправился к себе в Орлеан. Жители Парижа преподнесли ему прекрасные прощальные подарки, которые он принял очень охотно. Чтобы помочь ему, пришлось ввести налог, половину которого заплатило духовенство, потому что он обещал торжественно заключить мир между Францией и Англией[2266]. Поэтому духовенство охотно помогало ему, поскольку эта проклятая война вела только к гибели, потерям и разрушению.

Повесили разбойника, который всякий раз, когда видел маленького ребенка в длинной рубахе или даже старше, имел обыкновение отнимать его у матери и тут же без жалости бросал его на костёр, если только за него немедленно не заплатят выкуп. Множество детей он погубил своей жестокость, подобно Ироду.

796. В этом году, в течение четырех месяцев в этом кладбище Невинных не использовалось; там не хоронили никого, ни старых, ни малых, не было ни процессий, ни заупокойных молитв ни для кого, и все из-за тогдашнего епископа, который требовал за это слишком много денег, а церковь была слишком бедной. Этого епископа звали мэтр Дени дю Мулен; он был архиепископом Тулузы, патриархом Антиохийским, епископом Парижским и членом великого Совета короля Карла VI, и все же, говорили, он не был этим удовлетворен. Он был очень старым человеком и проявлял жалость, только в том случае, если ему давали деньги или какой-нибудь подарок равной стоимости. Говорили, что на него в Парламенте[2267] было свыше пятидесяти исков, поскольку никто ничего не мог добиться от него, кроме как обратившись в суд.

797. Он или его бесчестные помощники придумали одну очень странную процедуру: они ходили по Парижу туда-сюда и, увидев закрытую дверь, спрашивали соседей:

“Почему эта дверь заперта?”.

"О, месье, — отвечали они, — люди, которые раньше жили здесь, умерли".

"Но нет ли у них наследников, которые могли бы жить в этом доме?"

"Нет, месье, они живут в другом месте".

И так далее, пока путём обманных слов они не узнавали, где живут наследники. Затем их вызывали в суд, чтобы они отчитались о завещании. Если случайно по прошествии времени — даже если предположить, что они выполнили условия завещания должным образом и доказали это, они все равно не могли решить дело, если немедленно не предъявляли завещание, будь оно десяти- или двенадцатилетней давности. Если же они могли его предъявить, это все равно стоило им больших денег, благодаря хитроумным интригам этих людей.

798. Далее, это был очень хороший год. Хорошая пшеница стоила 16 парижских солей за секстье; грецкие орехи — 23 соля — их продавали в Париже, как уголь, по три блана за бушель. Масло стоило 5 бланов за кварту; хорошие яблоки в мае — 2 блана за бушель; вино — 2 денье за кварту; бобы — 10 денье; горох — 4 блана; репа — 4 денье за бушель.

Но англичане совершали свои набеги вплоть до ворот Парижа, хотя командовал там только один английский капитан, который стойко противостоял королю и его войскам. Звали его Тальбот[2268]; и действительно, по поведению противников было видно, что они как будто его опасались. Они всегда держались на расстоянии двадцати или тридцать лиг между ним и собой. А он ездил по Франции смелее, чем они. И все же король дважды в год облагал своих людей налогом, по крайней мере, для того, чтобы они могли отправиться и сразиться с Тальботом, но ничего из этого так и не было выполнено. Это легло очень тяжелым бременем на крестьян, добывающих себе хлеб, особенно тех, кто выращивал зерно, ведь пшеница, посев которой обошелся им в четыре франка за секстье, принесла не более 16 или 20 солей. Овес, который стоил 3 франка, приносил им всего 135 денье, то же относилось и ко всем остальным видам зерна. Затем были пени, налоги, беспощадные набеги, и еще хуже: капитаны постановили, чтобы во всех замках вокруг Парижа, где были мосты, которые нужно было переходить, например, в Шарантоне, мост в Сен-Клу и др, каждый проезжающий, пеший или конный, должен был платить пошлину. В Сен-Клу каждый, кто входил или выходил, даже если он пересекал мост сто раз в день, должен был всякий раз платить 6 дублей за телегу, полную или пустую, и 12 за повозку.

799. Далее, 19 мая, в день святого Ива, король приказал коннетаблю осадить Крей[2269]; он отправился туда вместе со своим сыном.

800. Далее, во вторник, 23 мая, в канун Вознесения Господня, цена буханки, стоившей 2 дубля, была объявлена 2 парижских, белый весом 24 унции и цельнозерновой двухпенсовый хлеб весом 32 унции, печёный.

801. Далее, в день Вознесения Господня более трех сотен бедных рабочих были арестованы в Париже по приказу жесточайшего тирана по имени мессир ***[2270], который в то время был президентом; они должны были вступить в армию, осаждавшую Крей. Сержанты подстерегали их при выходе из церкви и очень грубо их хватали, злоупотребляя тем самым полученными приказами. Хуже того, если кто-нибудь говорил хоть слово об этом, то его немедленно сажали в тюрьму, что было низким делом. Но пока они находились в руках этих враждебных сержантов и уже собирались было отправляться в путь, Господь послал им великое утешение. Около двух часов дня не замедлил появиться герольд от короля и констебля, принеся письма к парижскому прево и городским купцам, в которых сообщалось, что город и замок Крей сдались.[2271] Наемникам, находившимся внутри — их было пятьсот человек, — должны были разрешить свободно покинуть город со своим имуществом. Когда бедные пахари услышали эту новость, они почувствовали огромное облегчение. Жители Парижа были вне себя от радости и от всей души отпраздновали эту новость; во всех церквях зазвонили в колокола, а после ужина зажгли большие костры как в день святого Иоанна или более того; по всему городу были танцы, а дети во весь голос кричали “Ноэль!”.

802. Далее, в следующий четверг Дофин посетил Париж. Он остановился в де Турнелль возле ворот Сент-Антуан и пробыл там всего одну ночь. Париже он не появлялся, а его отец король не приезжал вовсе. Причина заключалась в том, что теперь в Париже взимался тяжелейший налог (учитывая великую нехватку денег и скудость заработков, которые тогда были) за пятьдесят лет. Прежде всего, большие займы были взяты со всех членов Парламента, Шатле и всех судебных инстанций под страхом конфискации всего их имущества. Каждый должен был заплатить или быть посаженным в тюрьму, под надзор сержантов, чья возмутительная расточительность и прочее нечестие выходили далеко за рамки всего, что им было приказано.

803. После этого их обложили очень тяжелым налогом. Люди надеялись, что с них ничего не потребуют, но теперь эта печаль коснулась их в полной мере; ни один мужчина или женщина не избежали его. Налоги были очень тяжелыми: человек, который раньше платил только 20 солей, теперь платил 4 ливра; 4 ливра выросли до 10 франков; 10 франков — до 40 франков, и пощады не было. Тот, кто отказывался платить, оказывался в тюрьме, а товары его распродавали на улице.

804. Далее, осада Понтуаза была снята во вторник после праздника Пятидесятницы, то есть 4 июня 1441 года.

В следующую субботу король прибыл в Париж вместе со своим сыном, после чего они оба поселились возле часовни Сент-Антуан, словно опасаясь, что кто-то что кто-то причинит им вред, чего на самом деле никто не хотел и не собирался. А в день Святой Троицы около пяти часов пополудни он созвал Университет и попросил у них помощи, чтобы заплатить своим войскам. Затем он обратился с горожанами, которых он обложил столь высокими налогами не далее как месяц назад, и объявил им, что они должны добыть тем или иным способом 20 тысяч золотых экю, причем быстро.[2272]

805. Далее, с тех пор, как король начал осаждать Понтуаз, в Париже не проходило ни одного дня без процессии[2273], возглавляемой либо Университетом, либо религиозными орденами, либо приходами.

806. Далее, в последнюю неделю июля король отправился в Сен-Дени и оставался там целых три недели с большей частью своих приближенных. Там он строил планы и совещался каждый день, иногда думая, что оставит осаду, иногда — что заберет все деньги, принадлежащие парижским братствам. Лживые советники говорили, что конфедераций в Париже слишком много, и благодаря своей крайней нечестности они сумели добиться того, чтобы почти все парижские конфедерации были сокращены наполовину или даже больше. В большинстве из них было три или четыре мессы, две с музыкой и две низкие, теперь же пели только одну низкую мессу. Там, где раньше было 20 или 30 свечей, теперь горели лишь 3 или 4, без факелов во славу Божью. И везде, где король и его вельможи узнавали об англичанах, они бежали в другом направлении — в Пуасси, в Мобюиссон, в Иль-Адам, в Конфлан, а затем снова вернулись в Сен-Дени. С ними никогда не было меньше трех французов на каждого англичанина, и эти французы все время только и делали, что грабили и воровали, портя все виноградники и фруктовые сады, срубая деревья с плодами; если их не выкупали, разрушали дома, крытые черепицей — короче говоря, все в стране выкупалось что в деревне, что в городе. Дворяне были прекрасно об этом осведомлены, но им не было до этого никакого дела. Если кто-либо жаловался, они говорили: “Если бы это были англичане, вы бы не говорили об этом так много. Им подобает жить именно там, где они живут”. Таким образом и проводил жизнь король Карл VII, и даже еще хуже, чем я описал, потому что они управляли им, как будто он был несмышлённым ребёнком, нуждающимся в опеке.

807. Они все еще осаждали Понтуаз, когда в один из четвергов сентября, в день Святого Креста, часть французских войск пошла на штурм Эврё. Он был сдан почти без потерь, так как с одной и с другой стороны было убито всего около пяти человек.[2274]

808. Далее, Понтуаз был взят штурмом 19 сентября, во время штурма было убито около четырехсот англичан и около десяти или одиннадцати французов.[2275]

809. Далее, очень многие англичане были убиты там, где они прятались в подвалах и погребах; некоторые были найдены в госпитале Отель Дьё, с ними также обошлись не слишком любезно.

810. Далее, 25 сентября солдаты увели в свои крепости тех пленных, которых они привели в Париж после падения Понтуаза. Это было печальное зрелище, ибо уводили их, поедая хлеб печали, связав по двое очень крепкой веревкой, как гончих, которых ведут на охоту. Их похитители ехали на высоких лошадях, которые шли очень быстро. У пленников не было капюшонов, все они были босые, каждый из них был одет в какое-то жалкое тряпьё, большинство из них были без обуви — в общем, несчастных обобрали до нитки. Пятьдесят три человека были выведены из трактира “Петух и павлин” на улице Сен-Мартин[2276]. Всех, кто не мог заплатить выкуп, отвезли в Грев у Порт-о-Фуан, связав их по рукам и ногам, не более обходительно, чем если бы они были собаками, и утопили их тут же, на глазах у всего народа. Многие были утоплены, а многие уведены в крепости, как сказано выше, ибо воинов было гораздо больше, чем на противоположной стороне. В любом случае, не было ни одного постоялого двора, который бы ни был до отказа забит пленными.

811. Далее, 25-го числа король прибыл в Париж[2277] около четырех часов пополудни. Дофин в этот день не приехал.

812. Король снова уехал в свои владения в Берри, чтобы избежать просьбы уменьшить количество мальтот[2278], число которых было столь велико во Франции; а также из-за нового большого налога, который хотели взимать губернаторы и который, справедливо или нет, действительно взимался.

813. Далее, вскоре после того, как король покинул Париж, 15 октября, в бедный город прибыл герцог Орлеанский, а затем снова отправился домой 20 октября, так и не сделав ничего полезного для мира или чего-либо еще.

814. Далее, в это святое время пришествия Господа Университет подвергся такой напасти, что ни во время Рождества, ни до первого воскресенья Великого поста не было прочитано ни одной проповеди. После этого заседания Парламента закончились; ни одно дело не было рассмотрено до восьмого дня Великого поста, который в этом году пришёлся на 21 февраля.[2279]