494. Далее, в сказанное же время четвертина[1444] с продажи пива в Париже составила VI тысяч и VIc франков, в то время как винная не превысила треть от таковой суммы, ибо молодого вина в сказанный же год было весьма немного и оно же было весьма жидким, и даже лучшая и большая часть такового по вкусу напоминало скорее кислый виноградный сок[1445] чем собственно вино, так что его мало кто покупал, ибо бочонок такового вина, не разведенного водой[1446], стоил дороже IIII парижских ливров, и купить таковой менее чем за IIII турских ливра[1447] цену нечего было и думать.

495. В сказанное же время подоспела необходимость горожанам Парижа поставить муку, каковая мука предназначалась для войска, стоявшего под Орлеаном, и собрано было более IIIc груженых телег [каковые телеги и лошади для них и все прочее, к тому полагающееся] взяты были у жителей равнин, что вокруг Парижа, за каковые телеги с лошадьми положено было платить за IX дней пользования таковыми, сказанные жители равнин для того прибывали в Париж[1448] и там оставались там после сказанных IX дней еще IX, оплачивая все необходимое для себя и для своих лошадей из своего же кармана, что было им весьма тяжело. И на XII день февраля выступил из города весьма большой отряд латников, и достиг Этампа без всякой для себя опасности. Когда же они оказались [несколько] далее, между Жанвиллем и Бос, и деревней, называемой Руврэ-Сен-Дени, им загородили дорогу около VII тысяч арманьяков[1449], каковых привлекло движение сказанного отряда, как звуки флейты[1450] привлекают кучку маленьких детей. Когда же наши люди увидели это, они устроились наилучшим порядком [для защиты] и не двигались далее; при том, что имели при себе множество кольев, заостренных с одной стороны, с другой же обитых железом, каковые колья они воткнули в землю и направили в сторону своих врагов, а также приказали выдвинуться парижских лучников и арбалетчиков вперед с одной стороны, в то время как другую составили английские лучники, внутри же расположили свои всех прочих, ибо их насчитывалось всего лишь тысяча Vc человек против VII тысяч, иными словами, на II-х наших солдат приходилось XIII арманьяков. Когда же арманьяки, продолжая держаться на расстоянии, замкнули кольцо вокруг наших солдат, после чего наши солдаты направили к ним герольдов, дабы выяснить, каковым манером те желают сражаться, и будет ли истребован выкуп, или иными словами, денежное возмещение за наших пленных[1451], ежели таковые окажутся у них в руках. На что они ответили, и особо в том [усердствовал] сир де Бурбон[1452], что ежели Господь будет на его стороне, никто не избегнет его руки, и он всех предаст мечу, и ежели герольды вернуться с таковым вопросом еще раз, им также не уйти живыми. Когда же герольды вернулись с таковым известием к нашим солдатам, те сочли за лучшее скрыться за своими повозками[1453], и поручили себя милости Господней, и советовали друг другу мужаться, и засим выставили добрую охрану к обозу, дабы предотвратить великую опасность, каковая могла грозить возницам а также бывшему при них грузу, каковая же опасность немедля случилась, ибо часть из великого множества арманьяков попыталась зайти в тыл к наших солдатам, желая разграбить принадлежавшее им добро. И несколько возниц заметили их приближение, и выпрягли лошадей, дабы попытаться скрыться верхом, тогда как арманьяки настигли их и многих жестоко ранили или же убили, после чего порывались приступить к грабежу, но встретили таковой отпор, что те немногие, что остались в живых рады были унести ноги прочь. В то же время как таковой грабеж был предотвращен и мародеры отброшены назад, арманьяки приблизились к нашим людям, при том, что гасконцы, бывшие весьма добрыми всадниками вкупе с большей частью латников должна была атаковать арбалетчиков, и лучников и прочих из парижского ополчения, в то время как шотландцам следовало биться против англичан, а основным силам — с основными силами. Когда же парижане увидели, что таковые всадники приближаются к ним, то принялись весьма метко стрелять в них из луков и арбалетов, завидев таковое, гасконцы опустили забрала, и нацелили копья, и ударили шпорами лошадей, рискуя, что таковые погибнут под обстрелом, дабы как можно скорее оказаться ближе, притом, что эти несчастные, ослепленные судьбой и проклятые Богом не разглядели опасности, каковая была тут же у них перед глазами, ибо едва им случилось приблизиться к нашим людям на расстояние удара мечом, лошади их напоролись на колья, и таковые колья прошли насквозь через их животы, ноги и грудные клетки, и таковые лошади не могли более бежать, но вместо того множество их рухнуло замертво, тогда же как всадники погибали вслед за ними. Те же, кому удавалось высвободить ноги из стремян, кричали прочим «Viras! Viras!» что значило «Назад! Назад!». А ежели находились таковые, что пытался повернуть коней, таковые кони, израненные сказанными кольями, падали под ними замертво, и сбивали с ног двоих или троих ближайших, и через них спотыкались двигавшиеся следом. Когда же шотландцы и прочие увидели происходящее, то пришли в великий ужас, и бросились бежать в разные стороны, словно [жвачные] животные, каковых преследует по пятам волк, в то время как наши солдаты гнались за ними, и убивали всех, кого могли, и осталось на поле убитыми IIIIc человек или более того, и еще большее количество захвачено было в плен. Тогда же как сказанные злодеи желали скрыться за стенами Орлеана, армия, осаждавшая таковой город вышла им навстречу и убили из них еще большее количество чем полегло в битве, о каковой рассказано было ранее. Таковой же была расплата за содеянный ими грех, ибо они желали всех без исключения предать мечу, и ныне могли почитать себя счастливчиками, ежели им самим случилось спастись от мечей, каковыми враги предавали их смерти. Тогда же наши солдаты доставили сказанное продовольствие и снаряжение в расположение войска, и затем на XIX день февраля, тысяча IIIIc и XXIX года вернулись в Париж; засим же выяснилось, что из всех парижан в сказанной битве полегло лишь четверо, не считая возниц, каковые ударились в бегство, при том, что многие получили ранения. Весьма скорбно было помыслить о том, что христиане, принадлежавшие одной и другой стороне истребляли друг друга, не задаваясь вопросом, зачем было поступать таковым образом, ибо их разделяли между собой изначально сотни лье, но явились, чтобы убивать друг друга, добыв для себя в конечном итоге немного денег или петлю в смертной жизни, и вечную муку для бедной своей души.

496. Засим, в сказанное же время в церкви Св. Иакова, что на Бойне, принялись служить литургию часов вслед за собором Нотр-Дам[1454], случилось же это XVI января тысяча IIIIc и XXIX года, в воскресный день, при епакте[1455] равной пяти.

497. Далее, в IIII день апреля, в день Св. Амвросия, герцог бургундский возвратился в Париж в сопровождении весьма блестящей свиты, состоявшей из рыцарей и оруженосцев[1456]; VIII дней спустя после того, прибыл в Париж некий кордельер[1457] именем брат Ришар, человек весьма великого благоразумия, весьма искушенный в богослужении, сеятель благой веры в среде ближних[1458]. Он же принялся за дело столь рьяным образом, что в скором времени трудно было поверить, что он явился лишь недавно, ибо столько времени, столько он провел в Париже, ни дня не проходило дабы он не произнес проповеди. Начало же сему положено было в субботу, на XVI день апреля, у Св. Женевьевы[1459], в следующее же за тем воскресенье, и в следующую же за тем неделю, как то, в понедельник, вторник, среду, четверг, пятницу, субботу и воскресенье он же учил на кладбище Невинноубиенных[1460], где начав таковую проповедь около V часов утра, вел ее до X или же XI часов утра, при том, что из раза в раз проповеди его приходило слушать от V до VI тысяч человек. Он же во время такового служения поднимался на помост, высотой в полтора туаза[1461], повернувшись спиной к оссуарию[1462], лицом же к улице Шароннери[1463], где обретается фреска, изображающая Пляску Смерти[1464].

498. Далее, в день памяти Св. Дионисия Парижского, герцог Бургундский вернулся из своих фламандских владений, тогда как осада Орлеана все еще продолжалась, и все съестное в Париже весьма вздорожало, ибо поневоле приходилось отправлять туда большие запасы муки и прочей снеди, каковая необходима была для армии, ведущей осаду; коротко говоря, доставлено им было столько, что в Париже зерно от субботы до следующей за тем субботы вздорожало с XX до XL парижских солей, и в равной к тому мере поднялось в цене все, необходимое человеку для того, чтобы жить. Посему, как о том сказано было выше, герцог бургундский отправился прочь, не содеяв ничего доброго во имя мира или же бедных людей, притом говорили, что он собирается выступить войной против льежцев[1465].

499. Далее, вышеназванный кордельер в день Св. Марка[1466] проповедовал в Болонь-ла-Петит[1467], и там собралось столько людей, как о том сказано было ранее. И как то [доподлинно] известно, в тот же день по возвращении со сказанной же проповеди, парижане настолько были таковой растроганы и подвигнуты к благочестию, что по прошествии III или же IIII часов по ее окончании, зажжено было более сотни костров, в каковые мужчины и женщины бросали игральные столы и доски, а также кости, карты, шары, диски, бабки[1468], и все прочие вещи, каковые могли подвигнуть их ко греху гневливости[1469] и богохульству во время азартной игры.

500. Далее, женщины в течение того же дня и следующего за ним, у всех на глазах жгли атуры, каковые носили на голове[1470], как то бурреле[1471], и «пчелиные соты»[1472], а также куски кожи и китового уса, каковыми начиняли свои шапероны[1473], дабы придать таковым жесткость и заставить по сторонам лица стоять торчком и причудливо изгибаться, девицы же [отправляли туда же свои сетки для волос][1474], а также свои длинные вуали[1475], и великое множество иных предметов роскоши. Воистину же, X проповедей, каковые он объявил в Париже, подвигли ко благочестию куда более людей, чем все проповедники вместе взятые, каковые служили в Париже в течение более чем ста лет.

501. Далее, уверяли, что доподлинно известно, будто ему довелось недолгое время назад вернуться из Сирии, из Иерусалима[1476], где встречал множество евреев, каковых он выспрашивал, и они же ему отвечали, что доподлинно известно, что Мессия[1477] уже родился на свет, и таковой Мессия должен был вернуть им владение их наследством, иными словами их Землю Обетованную[1478], и они же целыми толпами отправлялись в Вавилон[1479], в согласии же со Святым Писанием Мессия этот никто иной как Антихрист, каковому предстоит родиться в Вавилоне, бывшем в прежние времена столицей королевства персидского, и быть вскормленным в Вифсаиде[1480], и юность свою провести в Коразине[1481], о каковых [городах] Господь наш изрек: «Горе тебе, Коразин! Горе тебе, Вифсаида!»[1482].

502. Далее, сказанный же брат Ришар последнюю свою проповедь произнес в Париже день, следующий за праздником Св. Марка, на XXVI день апреля[1483] тысяча IIIIc XXIX года, и тогда же объявил, что в год начавшийся, а также в год, каковой за ним будет следовать, иными словами в год тысяча IIIIc XXX явлены будут величайшие чудеса, каковых не видано было доселе, и что учитель его, брат Венсан[1484], свидетельствует о том в согласии с Апокалипсисом[1485], и Писаниями монсеньора Св. Павла[1486], и о том же свидетельствовал брат Бернар[1487], бывший в этом мире одним из красноречивейших проповедников, как о том говорил брат Ришар. В сказанное же время таковой же брат Бернар обретался со своей проповедью за Альпами, в Италии[1488], где склонил к благочестию народа более чем все проповедники, произносившие свои проповеди в течение двух сотен лет бывших ранее[1489]. И как то доподлинно известно, сказанный же брат Ришар, во вторник закончил десятую свою проповедь, после чего ему предстояло отбыть из Парижа прочь[1490], после чего благословил парижский народ и препоручил его Господу, и призвал молиться за него, как он будет также молиться за них, и все слушавшие его, от мала до велика, плакали столь горько и жалобно, словно лучших их друзей предавали земле, он же плакал вместе с ними[1491]. И покончив с тем, в тот же самый день или же на следующий после такового, собирался таковой почтенный человек направиться в бургундскую землю, тогда как братия[1492] умолила его задержаться в Париже, дабы проповедями своими закончить успешно здание, каковое он начал возводить. И в то же время предано огню было множество мандрагоровых яблок[1493], каковые множество глупцов сохраняло в известных им тайниках[1494], возлагая на таковые отбросы величайшие надежды, и крепко веря, будто обладая таковыми, и завернув их в отрезы шелка или же льна[1495] забудут о бедности до конца своих дней, и посему, все, кто обладали или же охотно раздавали таковые, услышав ныне как почтенный человек порицает всех, лелеющих столь столь нелепое суеверие, поклялись навсегда от них избавиться, при том, что по все время, сколь они ни хранили таковые, достаток их не увеличился, тогда как они продолжали со всем упорством надеяться, будто таковые [мандрагоры] даруют им богатство в будущем, по совету неких старух[1496], каковым до всего есть дело, предавшимся злу, каковое есть колдовство и ересь в неприкрытом своем состоянии.

503. (апрель 1429 г.) Далее, в указанное время на берегах Луары[1497] появилась как то говорили, некая Дева, которая объявляла себя пророчицей, и заявляла: «Такое-то событие случится всенепременно». Она во всем противилась регенту Франции[1498] и всем, кто ему служил. Уверяли, что вопреки всем, кто вел осаду Орлеана, она вошла в крепость вместе с огромным отрядом арманьяков и большим запасом продовольствия, потому что осажденные уже почти отчаялись, когда увидели их на расстоянии одного или двух полетов стрелы, а в Орлеане нужда была такая, что если кому удавалось найти на обед хлеб за три блана[1499], тот почитал себя счастливчиком. Еще многое другое рассказывали о ней те, кто арманьяков предпочитал бургиньонам[1500] и регенту Франции; они же утверждали, будто она в детстве пасла овец и будто бы птицы лесные и полевые, стоило ей позвать, слетались к ней на колени и клевали хлеб словно ручные. In veritate appocrisium est.[1501]

504. Далее, в указанное время арманьяки сняли осаду с Орлеана и силой заставили англичан отступить, но те ушли к Вандому, и взяли город, как то рассказывают. И везде с арманьяками была эта вооруженная Дева и несла свое знамя на котором было написано единственное слово «Иисус», и еще говорили, будто она требовала от одного английского капитана[1502], чтобы он со своими людьми снял осаду, а если нет, то им придется плохо, и они покроют себя позором, на что он отвечал ей грязными словами, как то, звал ее развратницей и шлюхой; а она ему сказала, что как бы он ни старался, им в скором времени придется оттуда уйти, хотя ему этого уже не увидеть, и вместе с ним умрут многие из его людей. Но случилось как она говорила, потому что он утонул за день до того, как началась резня, а потом тело этого капитана выловили из воды и [разрезав на четыре части, сварили в кипятке[1503], и унесли] в Сен-Мерри[1504], где он оставался еще VIII или X дней в часовне что возле склада, днем и ночью рядом с его телом горели четыре свечи или факела, а затем отправили откуда он был родом, чтобы похоронить.

505. Также, в указанное время уехал брат Ришар, а в последнее воскресенье перед тем как ему отъехать, в Париже ему было сказано отправлять службу в том месте, или рядом с тем местом где монсеньор Св. Дионисий[1505] лишился головы вместе со множеством других мучеников. Туда же[1506] из Парижа отправились больше VI тыс. народа, большинство шло в субботу вечером, огромными толпами, чтобы в воскресенье утром занять лучшие места, и спали прямо в поле или в лачугах, как у них получилось устроиться, но богослужению помешали, каким образом, я о том умолчу, но отслужить мессу ему не удалось, что всех добрых горожан привело в уныние. Больше в это время он в Париже не служил мессы, и должен был уехать.

506. Также, в указанное время арманьяки хозяйничали в округе и разрушили все вокруг, англичан здесь было около 8 тыс., но когда англичане наконец нагнали арманьяков, их осталось 6 тыс., а арманьяков было X тыс. Те бросились на англичан с яростью, но англичане приняли бой, и с той и с другой стороны было много убитых, но в конце концов англичане не сумели выдержать, ибо арманьяков было вдвое больше и те их окружили со всех сторон. Англичане были разбиты наголову, как то говорили, у них оказалось убитыми IIII тыс.[1507] или более, сколько было убито других, в Париже не знают.[1508]

507. Далее, в воскресенье, на XIX день апреля, тысяча IIIIc XXIX года, преподобным отцом во Христе, епископом Парижским[1509] вкупе с иными прелатами освящена была церковь Сен-Лоран, что за городской чертой[1510].

508. на VI день июня месяца сказанного же тысяча IIIIc XXIX года, в Обервилье[1511] родилось двое детей, составлявших вместе единое тело[1512], это воистину так, ибо мне случилось видеть их и держать их в собственных руках, у них же, было, извольте видеть, две головы, четыре руки, две шеи, четыре ноги и четыре ступни, при том, что живот и пупок были у них один на обоих, а также у них имелись две головы[1513] и две спины. Их же окрестили, и они же прожили на этом свете три дня, дабы парижский народ имел возможность увидеть столь великое чудо, и как то доподлинно известно, X тысяч человек, равно мужчин и женщин, сумело таковых увидеть; по милости Господа Нашего, мать их сумела разрешиться от бремени, оставшись при том живой и здоровой[1514]. Они же появились на свет около VII часов утра[1515], и были крещены в приходской церкви Сен-Кристоф, правую же из них нарекли Агнессой, левую — Жанной, отцом же им был Жан Дискре, а матерью — Жилетта, и после крещения они прожили еще час[1516].

509. Далее, на этой же самой неделе, в следующее за тем воскресенье родился на (улице) Шанвари, что за церковью Сен-Жан[1517], теленок[1518] с двумя головами, VIII ногами и двумя хвостами, на следующей же затем неделе подле (квартала) Сен-Эсташ[1519] родился поросенок с двумя головами, притом, что ног у него было четыре[1520].

510. Далее, во вторник перед праздником Св. Иоанна Крестителя[1521], поднялась паника, кричали будто, арманьяки той же ночью ворвутся в Париж, но ничего не произошло.

511. Далее, все кто были в Париже усилили дозоры и без передышки днем и ночью укрепляли стены и поднимали на них огромное множество пушек и другой артиллерии; также был сменен купеческий прево[1522] и эшевены[1523], [и купеческим прево стал указанный Гийом Санген. А магистратами] стали, Имбер дез Шамп, галантерейщик и торговец мебелью, Колен де Нефвилль, торговец рыбой, Жан де Дампьер, галантерейщик, Ремон Марк, суконщик, они получили назначение в первую неделю июля.

512. И в десятый день названного месяца[1524], в воскресенье, шесть часов спустя после обеденного времени[1525], прибыл в Париж герцог Бургундский[1526], и пробыл в городе в течение пяти дней, в каковые пять дней держал весьма большой совет; и также была устроена общая процессия, и весьма пышная церемония принесения присяги в церкви Нотр-Дам де Пари[1527]. И во дворце приказано было читать письмо или хартию о том как ранее арманьяки заключили мир при посредстве папского легата, и решено было обеим сторонам простить друг другу все нанесенные обиды, и как о том была принесена великая клятва, каковую произнесли вдвоем дофин[1528] и герцог Бургундский, и как они вместе приняли святое причастие, и обоих сопровождала рыцарская свита. И на указанном письме или хартии оба поставили свои подписи и печати, и также как герцог Бургундский, желавший и алчущий мира в указанном королевстве, готов был сдержать данное обещание, и соглашался отправиться в любое место, каковое дофин и его совет соблаговолили бы ему указать. И также указанный дофин и его совет назвали место, куда ему следовало бы отправиться, и разрешили ему взять с собой десятую часть своих рыцарей, выбрав из них самых верных, и также как герцог Бургундский, будучи на коленях перед дофином был предательски убит, как то известно каждому[1529]. После того, как закончили читать указанное письмо, поднялся громкий ропот, и даже те, кто ранее сочувствовал арманьякам, отныне их возненавидели. После того, как поднялся ропот, регент Франции, герцог Бедфордский, приказал всем замолчать, и герцог Бургундский жаловался на то, что мир был предательски нарушен, и что отец его был убит, и также приказали всем присягнуть, что отныне весь народ клянется хранить верность и преданность регенту и герцогу Бургундскому[1530]. А указанные сеньоры клялись честью защищать добрый город Париж.

513. А в следующую за тем субботу герцог Бургундский уехал из Парижа, и увез с собой свою сестру, жену регента[1531], [а регент отправился в другую сторону, в Понтуаз][1532] вместе со своими людьми, и капитаном Парижа был назначен сеньор де л’Иль-Адам. Арманьяки же на этой неделе заняли город Оссер[1533], а затем подошли к Труа[1534], и взяли город, причем никто не оказал им сопротивления. А когда жители деревень, что вокруг Парижа, узнали, что арманьяки захватили столько земли, бросили свои дома и забрали с собой все что могли унести, смолотили зерно прежде чем оно успело созреть и укрылись в добром городе Париже. А вскоре арманьяки заняли Компьень[1535], и захватили все замки вокруг без всякого сопротивления, и рядом с Парижем заняли Люзарш[1536] и Даммартин[1537], и множество других укрепленных городов. А все бывшие в Париже испытывали страх, потому что в городе не было никого из сеньоров, но в праздник Св. Иакова[1538], в июле, они немного успокоились, потому что в этот день в город въехали кардинал де Висестр[1539] и регент Франции, и вместе с ними множество вооруженных и лучников, всего около IIII тысяч, и сир де л’Иль-Адам, который привел с собой пикардийцев, всего около VII сотен, и кроме того, Париж был готов выставить ополчение.

514. Далее, доподлинно известно, что кордельер[1540], что служил в церкви на кладбище Невинноубиенных[1541], и на церемонию присяги собрал множество народа, как то было сказано ранее и доподлинно известно, был на стороне арманьяков, и вскоре все в Париже убедились в том, что он был на их стороне, и к тому же пытался склонить те города, что принесли присягу регенту Франции и его союзникам, также в этих городах оскорбляли Бога и его святых; и что того хуже, играли в карты, шары, кости, короче, во все те игры, которые он им запрещал, вопреки ему, и также бросили оловянные бляхи, на которых вырезано было имя «Иисус»[1542] и все приняли крест Св. Андрея[1543].

515. Далее, к концу [месяца] к арманьякам отошел город Бове[1544] и город Санлис[1545].

516. Далее, в XXV-й день августа, ими был взят город Сен-Дени[1546], а на следующий день они дошли до самых ворот Парижа, так что никто больше не осмеливался выйти на свой виноградник и выжать вино, или выйти на болота, так что все вскоре выросло в цене.

517. Далее, в канун дня св. Лаврентия[1547] были заперты ворота Сен-Мартен, и глашатаям было приказано кричать, чтобы под угрозой петли, не смел отправляться в Сен-Лоран ни по обету ни для продажи, чему все повиновались; и праздник св. Лаврентия проведен был в широком дворе церкви Св. Мартина, и там собралось огромное множество людей, но ничего не было вынесено на продажу — ни сыр, ни яйца, ни фрукты, каковые полагались по сезону.

518. Далее, в первую неделю сентября года тысяча IIII XXIX, старосты кварталов[1548], каждый у себя, стали укреплять Париж, на улицы, что заканчивались воротами, и на крыши домов, что примыкали к стенам, поднимали пушки и на стены поднимали бочонки, полные камней, углубили рвы [и установили рогатки] в городе и за стенами. В и указанное время арманьяки прислали письма с печатью графа Алансонского[1549], и эти письма адресовались: «Вам, прево Парижа[1550], вам, купеческий прево, торговцам и магистратам», и знали их по именам, и приветствовали их учтивыми словами, во многом с той целью, чтобы перессорить парижан друг против друга, но их хитрость была разгадана и к ним послали, чтобы передать просьбу не посылать больше подобных бумаг, потому что на них не будут обращать внимания.

519. Далее, в канун Рождества Пресвятой Богородицы[1551] арманьяки подошли к городу, и хотели взять его приступом, но нашли там только раны, позор и бедствия для себя, потому что многие из них остались калеками на всю жизнь, хотя были перед тем совершенно здоровы, ибо следовало быть безумцем, дабы поверить, будто им удастся захватить город. Полагаю, что они питали такие безумные надежды и веру из-за того же отродья женского пола, сопровождавшего их, которую они называли Дева; то был, как известно Богу, день Рождества Пресвятой Богородицы и в этот день они все вместе сговорились и приняли решение в тот же день штурмовать Париж. Их собралось около XII тысяч или более того, и [около] часа великой мессы, между XI и XII часами[1552], они подошли к стенам вместе со своей Девой и множеством телег, повозок и лошадей, из которых все были гружены большими фашинами[1553], из которых каждая была перевязана тремя прутьями, чтобы этими фашинами завалить парижские рвы; и начали приступ между воротами Сен-Оноре и воротами Сен-Дени, и приступ этот был весьма жесток, и наступающие в адрес защитников Парижа наговорили множество оскорбительных слов. И там же была их дева, которая стояла со своим знаменем на кромке рва и говорила тем, кто находился в Париже: «Сдавайтесь нам, во имя Иисуса, потому что если вы не сдадитесь до [наступления] ночи, мы силой возьмем город, желаете вы того или нет, и всех вас предадим смерти без всякой пощады.» «Видали такую, сказал кто-то, — потаскуха, солдатская девка!» А затем он прицелился из своего арбалета прямо в нее и пронзил ей ногу навылет, и ей пришлось оттуда бежать, а другой пронзил ступню навылет тому солдату, что нес ее знамя; а когда тот почувствовал боль от раны, он поднял забрало, чтобы видеть, и хотел извлечь стрелу из ступни, тогда другой прицелился в него и пронзил стрелой между глаз и ранил его насмерть, о чем Дева и герцог Алансонский сокрушались, и говорили, что лучше бы им потерять XL из своих лучших людей. Во время приступа и те и другие дрались со всем ожесточением, и бой продолжался до четырех часов после обеденного времени, без того, чтобы можно было понять, на чьей стороне победа. Но вскоре после IIII часов парижане воспряли духом, и так их угостили из пушек и других метательных машин, что заставили тех отступить и снять осаду, и уйти от Парижа; те, кто первыми отступили, могли почитать себя счастливчиками, потому что у парижан были большие пушки, которые били от ворот Сен-Дени до самых ворот Сен-Ладр, и поражали их в спину, так что у них многие обезумели от страха; так их обратили в бегство, но никто из парижан не отважился выйти из города и преследовать их, из страха перед засадами. А они, отступая, сожгли ригу, что принадлежала отцам Матюренам[1554], что возле деревни Поршероны[1555], и в этом огне сожгли своих мертвых, а их было огромное количество, которые погибли во время осады, а потом были вывезены на лошадях, как то было в старину в обычае у римских язычников[1556]. И весьма проклинали свою Деву, которая им обещала, будто они без всяких усилий возьмут приступом Париж, и что она войдет в него той же ночью вместе со всеми ними, и все обогатятся за счет имущества горожан, а всех тех, кто им захочет сопротивляться зарубят мечами или сожгут в их же домах; но Господь, положивший конец великому замыслу Олоферна руками женщины по имени Юдифь[1557] в милосердии своем решил по-иному, чем они полагали. Потому что на следующий день они послали людей, чтобы просить разрешения собрать своих погибших, и капитан Парижа заставил герольда, что был с ними, под присягой подтвердить, сколько было с их стороны ранено и убито, и тот ответил, что всего ранено было пятнадцать сотен, из них около V убитых или умирающих. Также правда состоит в том, что во время указанной осады защищали Париж не более чем XL или L англичан, которые хорошо исполняли свой долг; потому что большую часть арманьякских телег, нагруженных фашинами, парижане захватили, так были наказаны арманьяки за то, что начали резню и убийство в день Рождества Святой Богородицы.

520. Далее, около III или IIII дней спустя, в Париж прибыл регент[1558], и направил своих людей в Сен-Дени, но арманьяки уже ушли оттуда, ничего не заплатив за постой, потому что обещали местным жителям расплатиться за все захваченным в Париже добром, когда сумеют захватить город, но их ожидания не оправдались и потому они обманули всех, у кого стояли постоем в Сен-Дени и других местах. А что было еще хуже для последних, регент и прево Парижа и все торговцы и магистраты Парижа к ним отнеслись с великим презрением за то что те сдались арманьякам без единого выстрела, и приговорили их к величайшим штрафам, как вы уже о том доподлинно слышали.

521. Далее, в последний день сентября года тысяча IIIIC XXIX, в пятницу, прибыл в Париж герцог Бургундский, с весьма пышной свитой, столь великой, что им пришлось располагаться в частных или пустующих домах, так как последних в Париже было множество, а их лошади стояли вместе с коровами и свиньями. Он въехал через ворота Сен-Мартен вместе со своей сестрой, женой герцога Бедфорского, регента Франции, который был вместе с ним, а впереди него двигались десять герольдов, все одетые в камзолы с гербами каждый своего сеньора, и все из них дули в трубы; со всей подобной пышностью или тщеславной роскошью они прошли по улице Мобюэ к церкви Сент-Авуа[1559], где приняли причастие и оттуда отправились в Сен-Поль[1560].

522. Около восьми дней [спустя], прибыл кардинал Винсестр с пышной свитой, вместе они множество раз держали совет, и в конце по ходатайству Университета, Парламента и горожан, было вынесено решение, чтобы английский герцог Бедфордский стал правителем Нормандии, а герцог Бургундский — регентом Франции, что и было сделано, хотя герцог Бедфордский оставил указанный пост с большой неохотой, и его жена так же не хотела, чтобы он это делал, но так было необходимо. А когда англичане ушли из города, а случилось это в субботу вечером, и отправились в Сен-Дени, то по дороге причинили немало бедствий, позднее герцог Бургундский также уехал, и заключил перемирие с арманьяками вплоть до Рождества, но те обязались не нападать лишь на сам Париж и его предместья; а все деревни вокруг города были в руках у арманьяков, и никто из парижан не смел выйти за предместья, чтобы не быть убитым или не попасть в плен и быть вынужденным платить выкуп больше своего состояния; никто не не смел им ответить тем же. В Париж не поступало ничего, нужное для поддержания жизни, без того, чтобы II или III раза быть обложенным пошлиной, из-за была больше стоимости самого товара. Сотня прутьев для растопки стоила XXIIII солей парижской чеканки; один моль поленьев[1561] — VII или VIII солей; II яйца — IIII парижских денье; маленькая головка свежего сыра — IIII блана; бушель гороха[1562] — XIIII или XV бланов; так что цены были очень высоки, ниоткуда не было вестей и на праздник всех Святых[1563] и на другие праздники в это время в Париже было не найти ни свежей сельди, ни какой другой морской рыбы.

523. Далее, герцог Бургундский, пробыв в Париже около пятнадцати дней, уехал в канун дня Св. Луки[1564] и увел с собой пикардийцев, которые вместе с ним были, всего около VI xx[1565], разбойников в с большой дороги, которые въехали в Париж, когда началась эта злосчастная война, и разместились во многих домах, как тогда казалось лучше было устроить. Но вскоре после того, как они выехали за ворота Парижа, оказалось, что не было человека, которого они не избили и не ограбили. Когда авангард выехал вон, герцог Бургундский приказал герольдам кричать, чтобы если арманьяки придут вновь осаждать Париж, чтобы все бились со всей храбростью, что лишь опечалило простых людей, потому что он оставил Париж без защиты. Такую услугу он оказал городу, ведь и англичане больше не хотели быть нашими союзниками, потому что у них отняли управление.

524. Далее, до Рождества, когда перемирие должно было кончиться, арманьяки вокруг Парижа совершили столько зла, что ни римские тираны, ни лесные разбойники, ни убийцы, не причиняли христианам таких страданий, и не могли с ними сравниться, они истязали всякого, кто попадал к ним в руки, и доходили до того, что продавали женщин и детей, если на них находился покупатель: и никто им не противостоял, потому что регент Франции, герцог Бедфордский не видел причины вмешиваться, потому что регентом отныне сделали герцога Бургундского, а тот в указанное время был занят многими хлопотами. Ввиду того, что он отдал уже все распоряжения обо всем, как следовало устроить свадьбу столь знатного вельможи, каковым он был, и когда все было готово, и ждали со дня на день даму, которую он собирался взять в жены, а это была дочь короля Португалии[1566] которая должна была прибыть к нему морем, а когда ее корабль уже подошел к Слюйсу и был уже почти что виден, и начали пир в честь ее прибытия, поднялась жестокая буря и ветер дул в столь противном направлении, что в скором времени отбросил ее корабль прочь к далекой стране, и понадобилось более XL дней, прежде чем он узнал наверняка в какой стране она оказалась, и позже ее отцу пришлось силой отвоевывать ее в Арагоне[1567], и дальше доставить к герцогу Бургундскому целой и невредимой. И это было причиной, по которой он в указанное время оставил Париж на произвол судьбы.