328. Далее [в сказанное же время], в канун праздника Богоявления[992], в Париж явился герцог Бургундский[993], каковой привел с собой большое количество латников, чинивших много зла жителям деревень, примыкающих к Парижу, ибо они увозили с собой все без остатка, за исключением того, что пылало жаром или имело вес слишком тяжелый. Армяньяки же стояли со стороны ворот Сен-Жан, Сен-Жермен, и Бордель, вплоть до Орлеана, и чинили столько зла, сколько не свершали ранее даже сарацинские деспоты.

329. Далее, в сказанное же время король английский продолжал обретаться в окрестностях Мо, и там же встретил Рождество и Богоявление, его же люди наводнили Бри[994] из конца в конец, повсеместно грабя и опустошая страну, по вине же таковых а также тех, о ком сказано было ранее, по всей земле, невозможно стало ни пахать землю, ни сеять на ней хлеб. Вышеназванным сеньорам из раза в раз приносили жалобы на происходящее, они же в ответ хохотали и глумились над самими жалобщиками тем поощряя своих людей вершить еще худшее зло[995]. Посему крестьяне в большинстве своем забросили пахоту, и словно бы потеряв голову от отчаяния, покидали жен и детей и говорили между собой: «Что же нам делать? Бросим все на поживу дьяволу, и не все ли равно, что с нами станет потом? Ибо сейчас как себя не поведи, хорошо ли дурно — все одно. Воистину, лучше жить под сарацин, нежели христиан, а посему, будем вершить зло, сколь то в наших силах, ведь от негодного правления и предателей у власти должно нам ждать едино смерти или же плена, посему, бросив жен и детей, скроемся в лесах будто одичавшие звери, ибо сказанная череда мучений[996] длится не год, и не два а уже четырнадцать, или даже пятнадцать лет, и большая часть французских сеньоров приняла смерть от меча или же яда, или по причине предательства, или же пала без покаяния[997], или же приняла злую смерть по причине иного насилия».

330. Далее, в сказанное же время Париж остался без епископа, ибо вышеназванный мэтр Жан Куртекюис, избранный по воле Университета, Парламента и клира, оказался отнюдь не по нраву королю английскому, и посему весь год напролет, не имея возможности занять епископскую кафедру, вынужден был обретаться в Сен-Жермен-де-Пре, ибо в своем парижском отеле не чувствовал себя в безопасности, будучи в немилости у короля английского[998].

331. Далее, в честь прибытия в город сказанного герцога бургундского[999], объявлено было о чеканке мелкой монеты под названием «нуаруд»[1000], каковая ценой своей не превосходила один пуатьесский денье, или же половину турского денье. Таковым же образом отплачено было парижанам за все страдания и преданность, каковую по-прежнему питали равно к нему, так и к его отцу, он же все вышесказанное не ставил даже в грош, и одному Богу ведомо, сколь оказался неблагодарен. Сын же отличался порочностью, ибо то, что ранее делалось за четверть года, затягивал на два или даже три года, и по всему выходило, что смерть отца его ничуть не заботит, ибо доподлинно было известно, что он дает волю своим порокам равно днями и ночами, как то было привычно герцогу Орлеанскому, и прочим иным сеньорам, принявшим позорную смерть, и взял себе в приятели молодых дворян, известных своей неистовостью и гордыней, и во всем поступал в согласии с их советом, они же во всем подражали ему и всей сказанной компании не помышляли о Боге и ни о чем ином, кроме исполнения собственных прихотей.

332. Далее, в сказанное же время от должности парижского прево отстранен был вышеназванный Ле Верра, и на его место был назначен бальи Вермандуа, по имени де Шамплюизан[1001].

333. Далее, король английский провел Рождество, Богоявление и Великий пост, по-прежнему обретаясь в окрестностях Мо.

334. Далее, на II день марта-месяца, тысяча IIIIc и XXII года, сеньор д’Оффемон[1002] пожелал привести подкрепление к арманьякам, засевшими в Мо, заради чего подошел [к городу] около полуночи, в сопровождении ста копейщиков, зная, каковым образом легче всего пробраться в город, преодолев крепостную стену. Арманьяки же, бывшие внутри, приставили к стенам лестницы, дабы таковым образом облегчить сеньору д’Оффемон вкупе с его людьми подъем на стены, и сказанные лестницы покрыли сверху полотном, дабы стражникам в лагере казалось, будто стены в сказанном месте белы сами по себе, и стражники поддались на сказанную уловку. Когда же бывшие внутри увидели, что стража миновала сказанное место, и продолжила обход, они дали знак, каковой значил, что пришло время подняться на стену, те же поднялись по лестницам, стоявшим весьма тесно одна подле другой.

335. Далее, половина людей, бывших в подчинении у сказанного д’Оффемона, принялись красться к [английскому] войску, дабы встревожить его ото сна, полагая, что когда таковой д’Оффемон поднимется на стену вместе со второй половиной своих людей, городской гарнизон совершит вылазку, дабы их поддержать, но случилось иначе. Ибо когда сказанный сеньор поднимался на стену, впереди него на лестнице оказались четверо или пятеро мародеров, также поднимавшихся на стену, при том что у одного из них на шее висели объемистые мешки, доверху забитые копченой сельдью, каковую сказанный грабитель ранее отнял у одного торговца. Когда же он почти достиг вершины лестницы, один из таковых мешков сорвался вниз, и тяжестью своей пришелся по голове сказанному сеньору д’Оффемону, от какового удара тот сорвался в ров. Когда же его люди узнали о произошедшем, то принялись говорить один другому «Следует помочь монсеньору! Увы! Монсеньор сорвался вниз!» Английские же латники, из простых, каковые несли стражу на кромке рва, полагали вначале что сказанные разговоры ведет кто-то из их же лагеря, однако услышав слова «Следует помочь монсеньору!», преисполнились удивления, ибо знали, что среди тех, кому выпало той ночью нести стражу, не было ни единого дворянина подобного ранга[1003], и посему решили, что бывшие в городе совершили вылазку, дабы их атаковать. Посему они изначально пожелали отступить назад, чтобы предупредить войско, однако, ввиду того, что время уже перевалило за полночь, и они весьма устали от ночного бдения, по случаю, наткнулись прямо на лестницы. Там же, услышав, как те сокрушаются по своему сеньору, сказали «Монсеньор, черт побери, скоро вас всех потеряет, вы же все передохнете[1004]». После чего подняли тревогу, по каковой причине арманьяки перепугались настолько, что все кто мог, пустился наутек, сказанный же сеньор угодил в руки главного повара, каковой состоял при королевской кухне, с ним же вместе в в плену оказались X или же XII других, каковых и доставили к королю английскому[1005].

336. Далее, бывшие в городе осведомлены были о том, что траншея[1006], вырытая по приказу короля английского, близка была к завершению, и более того, в день каковой настал после пленения сира д’Оффремона и бывших с ним, прознав о том, что большая часть населения настроена против них и поднялась бы, ежели к тому у них была бы возможность и решимость[1007]. Посему они сговорились между собой, что спрячут свое имущество и все запасы на Рынке[1008], каковой весьма сильно был укреплен, после чего подожгут город, уничтожив таковым образом всех, не принадлежавших к их проклятой банде[1009], после чего принялись сносить имущество на сказанный Рынок, и приложили к тому столько стараний, что напрочь позабыли и оставили без внимания городские стены. Посему некий добрый горожанин, человек весьма уважаемый, увидев, к чему идет все дело, подумал про себя, что ему следует спасти город от огня, ежели к тому представится возможность[1010], после чего поднялся на стену и поведал англичанам об их намерениях, а также о том, что ежели им случиться ныне со всей доблестью пойти на штурм, никто не станет чинить им препятствий. Они же приставили для него [к стене] лестницу, и он, спустившись, отведен был к королю английскому, и ему сказал, что готов рискнуть головой, ежели дело обстоит по-иному чем то указано было выше. Посему король приказал начать штурм, и город был взят без всякого тому противодействия. Когда же бывшие в городе оправились от первой неожиданности, то ударились в бегство, желая скрыться в ближайшей церкви, каковая им попадалась на пути, дабы таким образом спасти свою жизнь. Король же, видя таковое среди них замешательство, приказал объявить, дабы каждый отправлялся к себе домой и возвращался к привычным для себя занятиям. Они же повиновались таковому приказу, после чего сказанный король английский подступил с осадой к городскому Рынку.

337. Далее, в сказанное же время, в замке Орсэ[1011] обретались XX или же XXX головорезов, каковые на VI день апреля месяца заняли Мелёнский мост[1012] и городскую крепость, их же возглавлял капитан родом из Этампа[1013]. Посему в сказанном же тысяча IIIIc и XXII году, все цены в Париже поднялись на головокружительную высоту, ибо в сказанное время припасы подвозили единственно из Руана[1014], ежели [для купцов] была возможность двигаться через сказанный город, как на пути в Париж, так и по возвращении[1015], каковые события повергли парижан в великое уныние. Однако, по милости божьей, арманьякам удалось там продержаться не более XIIII дней, или около того, после чего заключено было соглашение о капитуляции[1016], согласно каковому им дозволено было беспрепятственно покинуть город, захватив с собой все, что пожелают, и не было возможности поступить по-иному, ибо осада Мо все еще продолжалась.

338. Далее, в сказанном же году виноград во всем французском королевстве уродился столь дружно, что такового урожая не случалось видеть ранее, однако, в ночь перед праздником Св. Марка[1017] и в следующую за тем ночь, все вымерзло [без остатка], и кроме того, как то полагают, прознав о том, урожай пытались спасти, разжигая огонь, и все сожгли дотла.

339. Далее, в сказанный же год, тысяча IIIIc и XXII, случилось великое нашествие хрущей[1018], продолжавшееся с Пасхи до дня Св. Иоанна[1019].

340. Далее, в следующее за тем первое воскресенье мая месяца, все укрывавшиеся на Рынке, сдались на волю короля английского, по каковой причине в Париже зажжены были костры и устроен весьма пышный праздник.

341. Далее, в следующий за тем четверг, король английский отправил в Париж около сотни пленных, каковые захвачены в сказанном замке, связанных по четверо, их же поместили затем в Луврский [замок], а на второй день погружены были на корабли и отправлены в разные тюрьмы в Англии и Нормандии.

342. Далее, в следующий за тем вторник, доставлены были около полутора сотен [пленных], среди каковых обретался епископ[1020], его также заключили в Лувр вслед за прочими, в [следующую за тем пятницу, на XV день мая, их погрузили], на корабли, вслед за прежними, при том, что пленники, о каковых речь шла выше, не имели на себе оков, в то время как эти скованы были по двое[1021], каждый за одну ногу, за исключением единственно епископа Мо и рыцаря с ним бывшего. Этих двоих на корабле поместили отдельно, в то время как остальных согнали в кучу словно свиней, и поступили с ними как прежними, в то время как на III или IIII им дали всего лишь по буханке в два ливра весом, при том что хлеб этот был едва ли не черным[1022], и прочей пищи и воды для питья в весьма скудном количестве. А скованы были сказанные пленники, в отличие от прежних, ибо нынешние были этих или же ближних мест, и кроме того отличались немалой состоятельностью[1023], в то время как крестьяне из тех же мест не видели худших врагов чем они, ибо к со своими соседями они обходились хуже сарацин[1024].

343. Далее, на V день мая, бастарда де Ворю протащили через весь Мо, после чего ему отрубили голову, а тело вздернули на дерево, каковое при жизни окрестили «Деревом де Ворю», это же был вяз, на верхушку же его подняли копье с торчащей на нем головой, а штандарт [казненного] поместили над его телом[1025].

344. Далее, вслед за ним повешен был убийца и разбойник, именовавшийся Дени де Ворю[1026], каковой приходился ему кузеном[1027], причиной же тому была величайшая жестокость ему присущая, ибо не случалось слышать о худшем христианине и деспоте, ибо ежели ему удавалось найти или схватить некоего крестьянина, или же таковому крестьянину попасть в руки его людей, едва лишь он понимал, что сказанные пленники не в силах заплатить ему выкуп, он тут же приказывал их привязывать к лошадиному хвосту и тащить вплоть до этого вяза. И ежели не случалось найти палача, вешал их собственноручно; таков был повешенный на этом же вязе, называвший себя его кузеном. И как доподлинно известно, все состоявшие на службе в сказанном гарнизоне отнюдь не уступали жестокостью обоим вышеназванным деспотам[1028].

345. И посему представлялось, что в проклятой своей жестокости, сказанный де Ворю превзошел жесточайших тиранов когда-либо существовавших, как то Нерона или прочих; ибо однажды случилось ему захватить в плен юношу, работавшего в поле, какового тут же привязали к лошадиному хвосту и тащили вплоть до самого Мо, после чего подвергли пытке, таковым образом вырвав у него согласие выплатить желаемое, дабы утолить [жадность] сказанного деспота, а сумма выкупа была таковой, что заплатить ее было не под силу даже III [людям того же состояния][1029]. Тогда же юноша послал за своей женой, каковую взял за себя в том же году, она же в то время была уже на сносях, и поведал ей о необходимости заплатить сказанную сумму, дабы таковым образом избежать смерти или увечия. Жена его, любившая его без памяти, прибыла в ответ на зов, полагая, что [женские мольбы скорее] смягчат сердце тирана, однако, ничего не смогла добиться. Он лишь сказал в ответ, что ежели выкуп не будет получен к назначенному им дню, пленника повесят на сказанном вязе. Тогда молодая женщина, весьма жалобно плача, поручила своего мужа милости Господней, в то время как он плакал столь же горько, испытывая к ней великую жалость. После чего молодая женщина отправилась прочь, проклиная Судьбу, и принялась изыскивать деньги скорейшим к тому образом, однако, не успела до срока, ей назначенного, и собрала [нужную сумму] лишь VIII дней спустя. Однако, едва лишь прошел срок, назначенный тираном, он приказал умертвить юношу, вслед за прочими, каковых ранее обрекал на смерть, повесив на вязе без всякой на то жалости или же милосердия. Молодая женщина предстала перед тираном, едва лишь сумев собрать нужную сумму, и попросила вернуть ей мужа, при том горестно плача, и силы оставили ее, ибо сломлена была [страданиями и горем], превосходившими ее силы, и для нее [приближалось время родов], а дорога была тяжелой и длинной, коротко говоря, от таковых страданий, она лишилась чувств. Но едва лишь природа сподобила ее прийти в себя, она принялась весьма жалостно просить, дабы ей позволено было вначале увидеться с мужем, однако, услышала в ответ, что увидит его не ранее чем уплатит выкуп. Она же проведя еще какое-то время в ожидании, увидела еще нескольких крестьян, каковых привели дабы те предстали перед лицом названных тиранов, и затем, видя что те не в состоянии выплатить назначенного им выкупа, были утоплены или повешены без всякой на то пощады, и посему преисполнилась величайшим страхом касательно того, что могло случиться с ее мужем, в то время как бедное сердечко предостерегало ее о худшем, однако любовь ее превозмогла все, и она вручила им сказанный выкуп, назначенный за голову мужа. Они же, заполучив в свои руки деньги, объявили ей, дабы она убиралась прочь, ибо муж ее умер той же смертью, как и прочие крестьяне. Услышав столь жестокие слова, она отвечала им [проклятиями], словно потеряв голову и впав в безумие, по причине величайшего горя, наполнившего ее сердечко. Когда же мерзкий и жестокий тиран, бастард де Ворю услышал от нее слова, каковые пришлись ему не по нраву, приказал бить ее палками, и немедля доставить к сказанному вязу, и привязать ее там, сорвав с нее всю одежду вплоть до пупка, каковое деяние более всего попирало заповедь человеколюбия. Над головой же у нее обреталось до LXXX а то и до C висельников, из каковых одни повешены были несколько ниже, другие — выше, и в то время как [ветер принимался их раскачивать, нижние] касались ее головы. Все это привело ее в такой ужас, что она не могла более удерживаться на ногах, и веревки, каковыми она была связана врезались в ее руки и тело. Она же разразилась весьма пронзительными криками и горькими жалобами, и в сказанном положении, причинявшем ей жестокие страдания, встретила ночь, в течение каковой приняла мучения, превосходящие всякие силы, и сердечко ее преисполнено было ужасом, при одной мысли о жутком месте, в каковом она обреталась[1030], способном привести в смятение любого, в то время как боль терзала ее снова и снова, она же причитала весьма жалобным образом, говоря «Господь Бог мой, когда же прекратятся мучения, каковые ныне меня терзают». И кричала при том столь громко и долго, что в ближайшем городе были слышны ее крики, но никто не осмелился выйти прочь, дабы освободить ее, боясь поплатиться за то собственной жизнью. По причине таковых страданий и собственного же крика, а также холодного ветра, каковой дул постоянно то с одной то с другой стороны, у нее отошли воды и начались родовые схватки. Она же кричала столь громко, что волки, вышедшие на поиски добычи, дабы утолить голод, явились, привлеченные ее криком, и подступили со всех сторон, и в жестокости своей разорвали ей живот клыками и вырвали ребенка прочь кусок за куском, после чего разорвали на части ее самое. Так закончила жизнь сказанная бедняжка, вслед за прочими, все же это произошло во время Поста, в марте тысяча IIIIc и XX года.

346. Далее, в сказанное же время, в субботу на XXIII день мая, парижские власти приказали объявить дабы отныне никто, какого бы положения он ни был, не смел принимать или приказывать принимать [монеты достоинством в] гро[1031], под угрозой [весьма] тяжкого наказания, и дабы все подобные монеты отнесены были к менялам, на каковых возложена была миссия обеспечить их обмен. Таковых же менял насчитывалось четверо, и каждый из них на своем столе имел по французскому флажку. В то время как в хождении не оставалось ни единой марки[1032] добрых гро, стоимостью в VIII денье, но исключительно дурные монеты, каковое дело повергло в величайшее уныние и богачей и бедняков Парижа, ибо у многих не было иных денег, обмен же был для них весьма невыгоден, ибо даже наилучшие гро, какие в иное время стоили бы XVI парижских денье за штуку ныне стоили не более чем [один парижский] денье, или турский полуденье. Посему в народе начался великий ропот, ввиду того, что за неимением иных денег им не на что было купить хлеба и вина. Также доподлинно было известно, что сказанные гро запрещено было принимать, по причине того, что Дофин и его люди от своего имени приказали начеканить таковых гро весьма дурного качества, каковые гро затем были переправлены в Париж и иные добрые города, отказывающиеся от повиновения их проклятой банде, сделано же это было руками лже-торговцев, каковые сумели посредством сказанного жестокого обмана весьма пополнить свою казну. Посему, когда сказанные деньги приказано было изъять, в самом лучшем случае за таковые возможно было выручить не более одного турского полуденье, и по сказанной же причине запрещено было отныне сохранять их у себя[1033].

347. Далее, на XXV день мая, в праздник Св. Урбана, в Париже обезглавили двух капитанов, каковые принимали участие в мятеже, случившемся в Мо[1034]; как то мэтра Жана де Рувра и рыцаря, занимавшего должность бальи сказанного города. Его же звали мессир Луи Гаст.

348. Далее, в сказанный же день королева английская[1035] прибыла в Венсенский Лес[1036] в сопровождении блестящей свиты, состоявшей из рыцарей и дам.

349. Далее, на XXIX день сказанного же мая месяца, королева совершила въезд в Париж, в то время как перед ее носилками несли две горностаевых мантии, о каковом деле народ терялся в догадках, единственно предполагая, что сказанным образом она желала дать понять, что является королевой Франции и Англии[1037].

350. Далее, в честь короля и королевы английских, а также всех сеньоров сказанной земли, для парижан устроены были троицкие[1038] торжества, каковые пришлись на последний день мая, и в нельском отеле[1039] представлена была мистерия[1040], посвященная Страстям Св. Георгия[1041].

351. Далее, на следующий день после праздника Тела и Крови Господних[1042], король английский отбыл прочь из Парижа, увозя с собой в Санлис короля Франции и королеву, его супругу. В следующую же за тем неделю, схвачен был оружейник, проживавший на улице Эмери[1043], по имени мэтр Жан…[1044] вкупе со своей супругой, каковой ныне или в прежние времена состоял на королевской службе в качестве оружейника, и вместе с тем булочник, живший на углу улицы Эмери, по имени… каковой булочник в скором после того времени был обезглавлен, сказанного же оружейника схватили в Куппо-ле-Сен-Марсель[1045], что за городскими стенами, вместе со своей супругой, их же вдвоем заключили во Дворец[1046]. Утверждали, будто эти двое договорились с арманьяками, что отдадут им Париж с следующее за тем воскресенье[1047], каковое приходилось на XXI день июня месяца, тысяча IIIIc и XXII года, и по сказанной причине арманьяки, бывшие в Компьене покинули город без боя, надеясь в тот же самый день разграбить Париж. Но Господь, каковой располагает, в то время как мы всего лишь предполагаем, уберег от них город, они же удалились прочь в великом сокрушении, ибо имели достаточно сил и располагали всем необходимым, дабы удерживать в своих руках сказанный город в течение целого года, как то стало известно, когда они его оставили. У них же было в распоряжении больше ста конников и тысяча пеших солдат, и до пятиста дурных и безумных женщин[1048]; они же все присягнули обоим королям в том, что никогда более не поднимут оружия против королей французского и английского[1049], и таковым образом ушли безнаказанно и без всяких для себя трудностей, унося прочь все, что могли унести на себе, не употребляя для того ни лошадей, ни повозок[1050], и покинули город в великом воодушевлении, предвкушая, что разграбят Париж.

352. Далее, в названный же год, в июне и июле погода выдалась весьма и весьма жаркой, и дождь выпал не более одного раза, от чего земля весьма пострадала, ибо все овощи и все злаки на огородах и полях солнце будто бы выжгло дотла, и едва половина из всего посаженного смогла взойти, так что овес и ячмень можно было без труда выдергивать с корнем, не прибегая для того к помощи серпа или иного инструмента. По причине же столь великой жары, в сказанном же году заболело множество детей, и оспа распространилась настолько, как то не случалось ранее на человеческой памяти. [Больных же детей] покрывало сыпью столь густой, что невозможно было их узнать, и кроме того заболело множество взрослых, в особенности англичан, поговаривали также, будто сам король английский заразился сказанной болезнью[1051]. И как то доподлинно было известно, множество маленьких детей пострадали столь жестоко, что некоторые из них умерли, в то время как иные лишились телесного зрения[1052].

353. Далее, в сказанный же год тысяча IIIIc и XXII, фрукты уродились весьма дружно, и были столь хороши, сколь то соответствовало требованиям и желаниям, в то время как пшеница также уродилась весьма хорошо и дружно, но как то доподлинно было известно, что в сказанном же году выгнать удалось столь малое количество вина, что на площади величиной в два арпана[1053], отыскать было можно едва лишь бочонок[1054], или малую бочку[1055] вина в самом лучшем случае.

354. [Далее, в течение вся последняя неделя августа месяца, посвящена была сбору винограда.]

355. Далее, в сказанном же году, в июне месяце арманьяки вызвали на бой герцога Бургундского вкупе со всем его войском, [каковой битве] следовало состояться в среду, каковой день приходился на II августа и на XII день сказанного же месяца, и произойти она должна была на их рубежах, на берегу Луары, неподалеку от Шарите-сюр-Луар[1056]. Посему герцог Бургундский собрал для похода весьма доброе войско, и явился на место, куда был вызван, и где должна была состояться битва, днем ранее назначенного[1057], и оставался там в течение следующих III или же IIII дней. Однако же, арманьяки, прознав о силе пришедшего с ним войска, не осмелились никоим образом показаться на глаза, и не сочли для себя позором убраться прочь без единого выстрела. Герцогу же Бургундскому пришлось ждать их без всякой на то надежды, ибо они прознали, что на помощь ему пришли крупнейшие из нормандских гарнизонных отрядов, и посему арманьяки отступили прочь и на своем пути множили убийства и поджоги церквей, и творили все зло, каковое только могли измыслить, как то ранее было в обычае у сарацин.

356. Далее, в сказанном же августе месяце, в последний его день, преставился король английский Генрих[1058], бывший в те времена регентом Франции, как о том рассказано было ранее. [Смерть же его] произошла в Венсенском лесу, и в сказанном же лесу он продолжал оставаться уже покойным, в то время как шли приготовления к церемониям, полагавшимся столь высокородному принцу, таковые же приготовления продолжались вплоть до [Праздника] Воздвижения Святого Креста Господня[1059], каковой приходится на сентябрь. В этот же день, в послеобеденное время, тело его доставлено было в Сен-Дени без захода в Париж, а на следующий же день, иными словами, восьмой, считая от праздника Рождества Богородицы[1060], в соборе Сен-Дени, что во Франции, отслужена была месса, при том, что в церквях и в течение всего пути беспременно горело до сотни факелов.

357. Далее, из Сен-Дени его доставили в Понтуаз, оттуда же — в Руан[1061].

358. Далее, в субботу, каковая следовала за праздником Воздвижения Св. Креста[1062], что в сентябре, король и королева французские прибыли в Париж, после долгого пребывания в Санлисе, народ же парижский весьма радовался их прибытию, на всех улицах, по каковым они проезжали, приветствовали их громкими криками «Noel!»[1063], и всеми силами старались показать, сколь им по сердцу их суверенный сеньор[1064].

359. Далее, тем же вечером зажжены были костры[1065], и народ плясал вокруг них, всем своим видом выражая каковое ликование он испытывает по причине возвращения своего сеньора.

360. Далее, в субботу, после возвращения короля и королевы, каковая суббота пришлась на XXV сентября, на Крытом Рынке Парижа был обезглавлен и четвертован некий мессир де Боко[1066], рыцарь, сеньор весьма богатый землями, и весьма знатный, каковой, среди прочих, стоял во главе мерзкой шайки, носящих перевязь; согласно же собственному его признанию, с его полного ведома и повеления, убито и умерщвлено было от Vic до VIIc человек и более того, равно крестьян и всех прочих, при том, что он также был повинен в поджогах церквей и насилии, каковое вершилось над девицами и монахинями, и всеми прочими, он же предводительствовал разграблением Суассона.

361. Далее, на XXI день октября месяца, в канун праздника Одиннадцати Тысяч Дев, преставился добрый король Карл, правивший в сказанном столетии, каковой оставался на троне дольше чем любой иной христианский владыка, сколь то случалось на человеческой памяти, ибо пребывал королем Франции в течение XLIII лет. Он же испустил дух в отеле Сен-Поль, бывшем его же собственностью, в своей же постели, в собственной комнате. Тело же короля в скором после того времени выставлено было на всеобщее обозрение, в каковом положении оставалось в течение следующих II или III дней, с крестом у изножья постели, при множестве горящих свечей, так, что любой желающий мог его увидеть там, и помолиться за упокой его души[1067].

362. Далее, условия, подобающие государю, были обеспечены в Сен-Поле; произошла некоторая задержка, отчасти из-за этих договоренностей и отчасти потому, что приходилось ждать нескольких синьоров французского королевского дома, пожелавших сопровождать его к могиле. Его тело оставалось в Сен-Поле с того дня, как он умер до дня Святого Мартина, IX октября. Но никто из королевской фамилии не явился ни в тот день, когда усопшего доставили в парижский Нотр-Дам, ни когда его предали земле, за исключением одного английского герцога, известного как герцог Бедфорд[1068], брата покойного короля Англии Генриха. Там были его люди и слуги; они горько оплакивали свою утрату, и особенно простые люди Парижа, кричавшие, когда его несли по улицам: «Ах, дорогой принц, мы никогда больше тебя не увидим, так хорошо нам больше никогда не будет! Проклятая смерть! Теперь, когда ты покинул нас, уже не будет ничего, кроме войны. Ты идешь отдыхать; мы же пребудем во скорби и страданиях, тоске и печали! Скоро, скоро и мы станем столь же несчастны, как сыны израилевы, влекомые в плен вавилонский!»

Так говорили люди с грустными вздохами, стонами и причитаниями.

363. И далее о том, каковым образом его доставили в Нотр-Дам-де-Пари. Его же сопровождали семеро прелатов, как то епископов и аббатов, из каковых четверо носили белые митры, одним же из них был новый епископ Парижский[1069], в первый раз отслуживший мессу в качестве парижского епископа во время праздника Всех Святых, каковой епископ ожидал эскорта с телом короля у входа в Сен-Поль, дабы окропить его святой водой, прежде чем эскорт покинул бы сказанное место, все же прочие кроме него, как то нищие, университетские клирики в полном составе, а также все коллежи, Парламент, Шатле, и простой народ, вошли внутрь, после чего тело вынесли прочь из отеля Сен-Поль. Когда же все собрались, свита его предстала в столь глубоком и великом трауре, как то сказано было ранее.

364. О том, как тело его было доставлено из Нотр-Дам в Сен-Дени, и там предано земле.

Его же несли таковым образом, как носят Тело Господа Нашего[1070] во время праздника Тела и Крови Христовых. Над ним возвышался вышитый золотом балдахин, каковой поддерживали четверо или шестеро из сопровождающих, его же самого несли на своих плечах порядка XXX слуг или около того, ибо он был весьма тяжел, как то сказано было ранее.

365. Далее, он[1071] величиной был в туаз[1072], и удобно устроен на просторных носилках, лицо же его, весьма сходное [с лицом покойного] оставалось открытым, на голове надета золотая корона, в одной руке он держал королевский скипетр, в другой — [жезл правосудия], сходный с рукой в благословляющем двупалом жесте[1073], сказанные же пальцы были вызолочены и весьма длинны, так что едва не касались короны.

366. Далее, прямо перед ним шли нищенствующие монахи, а также университетские клирики, за ними же следом — духовенство из парижских церквей, затем — клир собора Нотр-Дам, и далее, судейские из Дворца, и все вышесказанные пели, в то время как остальные [хранили молчание]. Вся же толпа, заполнившая, и те, кто сгрудились у окон, плакали и кричали так, будто хоронили сейчас кого-то из самых любимых, и воистину, причитания их приводили на память плач Иеремии-пророка, что вопиял у стен иерусалимских в то время как те превратились в развалины: «Quomodo sedet sola civitas plena populo.»[1074]

367. Далее, в процессии семеро опирались на епископские посохи, иными словами, то были новый епископ парижский[1075], и другой, бовесский[1076], и третий, теруанский[1077], и затем аббат из Сен-Дени[1078], и другой из Сен-Жермен-де-Пре[1079], и еще один из Сен-Маглуара[1080], и еще один из [церкви] Свв. Криспина и Криспиана[1081], здесь же обреталось множество священников и иных духовных лиц всякого ранга, парижские власти, как то прево, канцлер и чиновники всякого ранга, а впереди несли IIc и L факелов, бывшие в руках у простой прислуги, и все облачены были в черное[1082], и весьма горестно плакали, а впереди шли XVIII глашатаев[1083].

368. Далее, в процессии несли XXIIII креста от монастырских братий, прочие же клирики, [шедшие впереди], звонили в колокольчики[1084]. Таковым образом его несли, за телом же в одиночестве шел герцог Бедфордский, брат покойного короля Генриха английского, каковой единственный из всех облачился в траур, в то время как ни один французский принц крови не пожелал явиться[1085]. Таковым же образом в сказанный понедельник, его доставили в Нотр-Дам-де-Пари, где уже размещены были и горели IIc и L факелов. Там же прочитаны были вигилии[1086], на следующий день, ранним утром, отслужена была месса, по окончанию же мессы, его доставили в Сен-Дени[1087] вышеописанным образом и похоронили рядом с отцом и матерью, из Парижа его сопровождали туда XVIII тысяч человек, равно простых и знатных, и нищим роздано было милостыни на сумму в VIII [серебряных] дублей, каковые в те времена стоили по II турских денье за штуку, и кроме них не было иных [серебряных] денег, ни крупнее их, ни мельче[1088], но были только золотые.

369. Далее, всех пришедших угостили обедом, и день, в каковой он был похоронен, пришелся на среду. После того же, как его опустили в землю, и покрыли сверху [могильной плитой], а епископ парижский отслужил мессу, а его диакон, аббат Сен-Дени, а также иподиакон, аббат Сен-Крепена, прочитали заупокойную молитву, герольд громким голосом призвал всех помолиться за его душу, а также за то, чтобы Господь простер милость свою на герцога Генриха Ланкастерского, короля Англии и Франции[1089], и после того, как он возгласил все вышесказанное, служители покойного короля повернули книзу свои палицы, жезлы и мечи, таковым образом давая понять, что покидают свои должности[1090].

370. Далее, герцог Бедфордский во время возвращения, приказал нести перед собой меч короля французского, каковая честь полагалась регенту, при том, что народ при виде подобного громко роптал, при том, что сейчас полагалось скорбеть.

371. Далее, этот же самый день и час, в каковой ему случилось въехать в Париж после церемонии коронации, как то в праздник Св. Мартина Зимнего[1091], и в этот же день и час, на XLIII год своего царствования, ему случилось быть погребенным в Сен-Дени. И находились старики, каковые помнили еще, как его отец возвращался после церемонии коронации[1092], со всей пышностью, полагавшейся монарху, иными словами, весь одетый в ярко-алое, от шосс[1093] до шаперона[1094], отороченного мехом, и в таковом же платье был доставлен для похорон в Сен-Дени. Равным же образом, как упомянуто было выше, сказанному королю ради церемонии коронации изготовлены были лазурные туфли[1095], сплошь расшитые золотыми лилиями[1096], и пурпурная[1097] мантия с золотым шитьем, подбитая мехом горностая[1098], каковой костюм ныне любой мог лицезреть самолично[1099], при том, что благородная свита, сопровождавшей его на церемонию коронации, не шла за ним более во время похорон, в то время как свита его отца во время погребальной процессии превзошла своим числом ту, что сопровождала его на церемонию коронации, ибо к месту погребения его несли герцоги и графы, и никто иной, и все они облачены были в платье с французскими лилиями[1100], и в последние дни его жизни, его окружало куда более прелатов, рыцарей и оруженосцев благородного происхождения, чем ныне людей всякого сословия, теснившихся вокруг доброго короля. При виде этого, бедняки разражались громкими причитаниями, ибо лишились столь доброго принца, оставшись едва ли с горсткой друзей и в окружении огромного множества врагов; и посему неудивительно было то, что они страшились ярости своих врагов, и причитали вслед за Иеремией-пророком «Quomodo sedet sola civitas.» Тогда же ярость врагов разгоралась все сильнее, и посему решено было разрушить замок Бомон, и он был разрушен до основания[1101]. Далее, в первую неделю декабря, незадолго до Рождества, объявлено было дабы принимали повсюду бланы и двойные бланы[1102].

372. Далее, в сказанное же время отставлен был со своего поста парижский прево, о каковом речь шла ранее, в прежние времена бывший бальи Вермандуа, на его место же был избран мессир Симон Морье, рыцарь[1103].