302. Далее, в сказанное же время, на праздник Сретения Господня[910], в утешение бедному люду[911], с цепей спущены были исчадия ада, как то подати, мальтоты, четвертины[912], в то время как правители пребывали в постоянной праздности, и не зная где раздобыть денег, едино лишь обложили весьма высокими пошлинами все товары, каковые только поступали в Париж, равно взимая деньги прямым образом, так и обязывая к вспомоществованию. Посему на Пасху все товары вздорожали настолько, что добрый бык обходился в IIc франков или более того, а добрая телка в XII франков, кусок сала — VIII или X франков, поросенок — XVI или же XX франков, малая головка сыра, вся белая как молоко — VI парижских солей, все прочие продукты стоили не менее того, а за сотню яиц просили XVI парижских солей. И посему весь день напролет и всю следующую за тем ночь, по причине сказанной дороговизны, город оглашался долгими жалобами, причитаниями, стонами и горестными криками, каковые как я полагаю, превосходили те, каковые издавал в Иерусалиме пророк Иеремия[913], оплакивая разрушение города, и пленение детей Израилевых, уводимых в рабство в Вавилон, ибо днем и ночью не смолкая, мужчины, женщины и малые дети кричали: «Увы! Я умираю от холода!», а иной вопил о голоде. И как то доподлинно известно, в зима [в сказанном году] тянулась куда дольше, чем то случалось за последние сорок лет, оставшиеся в человеческой памяти, ибо на Пасху выпал снег, и стояли морозы, и холод приносил столь жестокие страдания, сколь то можно себе вообразить. Посему, при виде столь жестокой нищеты, в в добром городе Париже нашлись несколько добрых людей, поставивших себе скупить три иди четыре дома, в каковых домах устроены были приюты для бедных детей, посреди Парижа умиравших от голода, им же ныне предоставлялся суп[914] для еды, и огонь для обогрева, и постели[915], где можно было уютно спать, и менее чем за три месяца, установлено было в каждой богадельне до XL кроватей, или более того, и каждая кровать была застлана всем необходимым, каковые вещи отданы были добрыми парижанами, одна же из сказанных богаделен обреталась на улице Омери[916], другая — напротив дворца[917], а третья — на площади Мобер[918]. И как то доподлинно стало известно, в теплое время года, иными словами, в апреле, те, что в течение зимы варили компоты[919] из яблок или же тёрна, и затем избавлялись от избытков сказанных фруктов, выбрасывая их прямо на улицу, дабы сказанные фрукты стали пищей для свиней, принадлежавших сент-антуанским монахам[920]. Однако же, свиньи не успевали до таковых добраться, ибо едва лишь сказанным фруктам случалось оказаться на улице, они становились добычей бедноты, и женщины вкупе с детьми набрасывались на них с величайшей жадностью, каковое зрелище никто не мог наблюдать без сердечного сокрушения, ибо они пожирали то, чем гнушались даже свиньи, к примеру, поедая сырые капустные кочерыжки без хлеба, и дикие травы[921] без хлеба и соли. Коротко говоря, дороговизна в городе была таковой, что горожане питались единственно хлебом и зеленью, не имея возможности позволить себе мяса, бобов или гороха, за каковые просили невероятные цены.
303. Далее, в марте месяце, ближе к его концу, в пасхальное время, арманьяки избрали день, дабы сразиться с армией герцога Кларенсского, бывшего капитаном Парижа, и герцога Остетского[922], старшего брата короля английского, и место же для битвы избрано было между Анжером и Ле Маном, на берегу Луары[923]. Туда же герцог Кларенсский отправился загодя, желая разведать место [будущего сражения], сказанное же место находилось в земле, бывшей под властью арманьяков[924], ему же пришлось пересечь сказанную реку по весьма узкому мосту, в сопровождении тысячи Vc человек свиты и Vc лучников. Враги его, повсюду имевшие приспешников, прознали о том, и в лесу, каковой следовало пересечь вслед за рекой, разместили два засадных отряда, а перед въездом в сказанный лес разместили на невысоком холме, [на виду] у англичан, до IIIIc латников. Таковым образом, они желали обмануть англичан, каковым предлагалось поверить, что больше людей и противника нет, в то время как далее на равнине стояла огромная армия, каковая повергла англичан в замешательство, в то время как вышеназванные засадные отряды, завидя, что англичане углубились в лес, оказались у них в тылу, и разрушили мост, после чего атаковали их их сзади и с боков, в то время как прочие ударили спереди[925], и таковым образом, всех пронзили мечами[926], за исключением IIc или около того — менестрелей, и прочих, ударившихся в бегство, и тем избежавших общей участи, они же затем как могли восстановили мост и разбежались, скрывшись в крепостях. Бывшие же в сказанных крепостях, узнав о случившемся, словно одержимые бешенством, обрушились на окрестности Ле Мана, и избивали женщин и детей, стариков и молодых без всякой пощады[927]. Сказанное же событие пришлось на канун Пасхи, каковая праздновалась на XXII день марта, тысяча IIIc XXI года.
304. Далее, в сказанном же месяце на пост парижского прево, для отправления правосудия назначен был сир Жан де ла Бом, сеньор де Вальфен[928].
305. Далее, в субботу, на XII день следующего за тем апреля, объявлен был выпуск руанской монеты[929], так что за гро, ранее стоивший XVI парижских денье следовало давать IIII парижских денье, нобль же обходился в LX турских солей, а экю — в XXX парижских солей.
306. Далее, в следующий затем вторник, в Париже поднялся величайший ропот, ибо от одного к другому передавали, и знали уже достоверно, что в среду, и в следующую за ней субботу в самом Париже начеканили руанской монеты[930], по каковой причине все товары настолько выросли в цене, что стали совершенно недоступны, ибо за пинту[931] растительного масла, каковое стоило ранее V солей или же XVI бланов, еще до субботы выросло в цене до XII парижских солей, а за ливр[932] свечного воска просили X парижских солей, за ливр соленого масла — X парижских солей, и за все прочее следовало также платить высокую цену. И купцы назначали цену за съестное по собственной прихоти, никто же не предлагал средств, дабы посодействовать общему благу, но вместо того заявляли, что купцы сами должны были о том позаботиться[933]; и посему всю меру страданий, каковую бедный люд испытывал от нищеты, голода и холода, и всех прочих бед и напастей знает лишь Господь, что в Раю, ибо едва лишь охотнику за собаками[934] случалось взяться за свое ремесло, бедный люд шел за ним даже за городскую черту, дабы завладеть собачьим мясом и требухой, и тем насытиться.
307. Далее, в следующее за тем воскресенье, в канун праздника Троицы, мясники принялись торговать своим товаром у парижских ворот, уйдя прочь с кладбища Сен-Жан, и Малого Моста, и крытого рынка, что в Бове, каковые бойни выстроены были ранее[935].
308. Далее, в сказанном же году зима выдалась весьма прихотливой[936], и жестокая стужа стояла вплоть до конца мая, и даже в конце июня виноград все еще не зацвел, и в том же году случилось великое нашествие гусениц, перепортивших все плоды, и кроме того, в Париже то там то тут являлись скорпионы, каковых вплоть до того времени никому не приходилось видеть[937].
309. Далее, в то же время у ворот Сент-Оноре, в воде под мостом видели некую жидкость, сходную по виду с кровью, но несколько бледнее цветом[938], каковая жидкость появилась в праздник Св. Петра и Павла[939], каковой пришелся на воскресенье, и оставалась без всяких изменений вплоть до следующей за тем среды, и люди, каковым случилось там оказаться были весьма тем поражены; так что в течение сказанных двух дней ворота пришлось держать на замке, а мост поднять, по причине великого стечения народа, никто не не мог объяснить, что могло значить подобное знамение[940].
310. Далее, в следующий за тем четверг, в канун праздника Св. Мартина[941] в Париже объявлено было об изменении стоимости монет, иными словами, гро, каковой равнялся XVI парижских денье, ныне стоил IIII парижских денье, а блан за IIII парижских денье, ныне равнялся I парижскому денье, а а монета, ранее стоившая II парижских денье, ныне упала в цене до полуденье[942], каковые цены для бедного люда обернулись многими бедами, выгоду от того получили только те, кто располагал недвижимостью или же товаром.
311. Далее, в праздник Св. Мартина[943] король английский вступил в Париж в сопровождении блестящей свиты, о его же приезде никто не был уведомлен вплоть до того момента, как ему случилось оказаться в Сен-Дени[944].
312. Далее, в сказанное же время волки были столь голодны, что лапами вырывали из земли тела людей[945], погребенных в деревнях или за городской чертой, ибо повсюду, где им случалось оказаться, они наталкивались на трупы, будь то в городах или вне таковых, причиной же тому было величайшее обнищание [вызванное дороговизной и голодом], ибо проклятая война, изо дня в день лишь набирала силу, и каждый день приносил только новые беды.
313. Далее, в сказанное же время, произошел весьма великий мор, жертвами какового становились женщины и юноши; недуг же начинался с жара в голове, а затем переходил в лихорадку, после чего они умирали, хотя на телах не было видно никаких повреждений, или сказанные повреждения были весьма незначительны. Тогда же вино было дорого настолько, что одна пинта обходилась в IIII парижских соля, а хлеб при том ничуть не улучшился, хотя зерна в Париже было столько, сколько не помнил никто из ныне живущих, ибо утверждали наверняка, что хлеба собрано было столько, что хватило бы на два года, в то время как дело еще не дошло до августа, и новый хлеб еще не был сжат.
314. Тогда же парижане громко роптали, чему причиной было объявление о новой стоимости монеты, о каковом речь шла ранее, ибо те, кто стояли у власти, равно в Шатле или во Дворце[946], требовали дабы все, что причиталось королю, как то налоги, четвертины и вспомоществования, платились полновесной монетой, и принимали гро, по цене IIII парижских денье, в то время как платили беднякам за то, что им причиталось, гро по цене XVI парижских денье[947]. Это же весьма раздражило народ, каковой собрался у ратуши, дабы вместе решить, как следует поступить, когда же власть предержащие увидели сказанную толпу, то испугавшись ее, приказали объявить, что в следующий за тем срок, в каковой полагалось вносить ренту, ее позволено будет платить по цене XII гро за франк, приложив тем самым все усилия, дабы успокоить людей, это же произошло на X или же XII день после праздника Св. Иоанна[948], в год тысяча IIIIc XXI. Тогда же через глашатаев было объявлено, что на последней неделе августа все, кто снимал себе жилище, и обязан был цензом или арендной платой[949], отправились к своим домовладельцам, или к тем, кому обязаны были цензом, или арендной платой, и осведомились у них, каковой монетой те желают получать положенное после праздника Св. Ремигия[950], и выслушали их ответ, и при несогласии с таковым, были вольны отказаться от дальнейшей аренды или съемного жилья, чем народ был умиротворен, и успокоился за свою участь, ибо до истечения срока, в каковой предполагалось продлить или отказаться от дальнейшей аренды оставалось еще два месяца, а когда на праздник Сен-Реми подошел сказанный срок, плата взималась как то привычно было ранее, монетой, стоившей XII гро за франк[951].
315. Далее, в сказанное же время волки были настолько голодны, что ночами проникали в добрые города, причиняя великий ущерб, и не раз так случалось, что они вплавь пересекали Сену и множество иных рек, и на кладбищах, каковые располагались за городской чертой, выкапывали тела, похороненные незадолго до этого, и пожирали их, а выходя прочь из города, пожирали ноги, прибитые к городским воротам[952], и во многих местах пожирали женщин и детей.
315. Далее, на первой неделе августа, в год тысяча IIIIc XXI, прево Парижа назначен был Пьер, прозванный Ле Барра[953].
317. Далее, в сказанное же время, король английский занял Дрё, Бонневаль, Эпернон[954] и еще несколько городов, с каковыми договорился о сдаче, и арманьяки, там обретавшиеся, сумели уйти невредимо[955], после чего совершили столько новых злодеяний, что в это трудно поверить.
318. Далее, в сказанное же время все фрукты без исключения были столь дороги, что за IIII яблока просили I блан, а сотня орехов стоила IIII соля, две груши — VI бланов, два ливра свечей — XVI парижских солей, малая головка сыра — XIII парижских солей, одно яйцо — III блана, бушель бобов или же гороха II блана, ливр [сливочного] масла — XXVIII бланов, пинта растительного масла — XVI парижских солей, пара сафьяновых башмаков — XXIIII соля, пара обыкновенных башмаков — XVI солей, пинта вина — IIII соля, а мясо было столь дорого, как никогда ранее.
319. Далее, в сказанное же время король английский занял два города, весьма досаждавшие Парижу, каковые удерживали за собой арманьяки, иными словами, Божанси[956] и Вильнев-ле-Руа[957], оттуда же направился к Мо, к каковому городу прибыл в точности в день Св. Ремигия[958].
320. Далее, в сказанное же время герцог бургундский обретался в окрестностях Сен-Рикье[959] что в Понтье, каковой город держал в осаде, откуда пожелал отправиться в паломничество в Булонь-сюр-Мер[960]. Арманьяки же, прознав о том, положили захватить его врасплох, но Дева Мария свершила чудо, и несмотря на то, что часть людей покинула его на произвол судьбы, словно бы прознав о приближении арманьяков[961], по милости Господа и [пресвятой его матери] арманьяки разбиты были наголову, и на поле их осталось лежать до тысячи ста человек[962], в то время как их капитаны захвачены были в плен и все важные персоны, каковые обретались с ними[963], [также] были препровождены в разные тюрьмы.
321. Далее, на III день следующего за тем ноября-месяца, тысяча IIIIc и XXI года, было объявлено о цене старой и чеканке новой монеты, согласно чему гро за XVI денье отныне должен был стоить II денье, и также начеканили новой монеты, каковая стоила всего лишь II турских денье, посему народ впал в великую печаль и уныние, ввиду того, что бедному люду жить становилось невмоготу, ибо за капусту, лук и лук-порей, зеленый виноградный сок[964] и т.д. в самом лучшем случае выручить можно было II блана, а по новому приказу, все вышесказанное стоило не более одного денье. Те же, кто снимал [в столице] дом или иное жилье, отныне вынужден был платить в восемь раз более прежнего, иными словами, вместо одного франка — VIII франков, а вместо восьми франков — XLVIII франка; все прочее также выросло в цене, и одному Господу ведома вся мера лишений от голода и холода, каковую пришлось вынести бедному люду. А в день Всех Святых[965] морозы стояли такие, каковых не бывало на Рождество, и без мелкой монеты ничего было не купить[966].
322. Далее, в сказанное же время председательствующим в Парижском Парламенте[967] был некий Филипп де Морвилье[968], и худшего притеснителя в Париже не бывало доселе, ибо случись кому было поступить поперек его воли, или же ошибиться при продаже товара, таковому прокалывали язык; он же приказывал свозить добрых торговцев со всего Парижа на позорных телегах, и выставлять их к столбу на площадях, коротко говоря, выносил приговоры столь жестокие, ужасные и устрашающие, что никто не осмеливался оспаривать его решения, или же принести жалобу. Он же приговаривал к денежным штрафам [и наказаниям] столь тяжким, что ежели кому-то довелось побывать у него в руках, сохранял о том память до самой смерти, потеряв на том честь, имущество, или часть собственного тела.
323. Далее, повинуясь своему властолюбию и гордыне, он приказал, дабы отныне ни один ювелир или представитель иного ремесла, за исключением одних лишь менял, ни в каком случае не имел права обменивать золото на деньги, или деньги на золото[969], и названные же менялы не смели брать за свои услуги более II турского денье за один золотой экю[970], под страхом быть немедленно наказаны штрафом в [II или даже] III сотни полновесных ливров.
324. Далее, в сказанное же время король английский по-прежнему обретался в окрестностях Мо[971], где потерял множество людей по причине голода и холода, ибо в течение XV дней или порядка III недель перед Рождеством, дождь лил безостановочно днем и ночью, в горах же снег падал столь обильно, что Сена вышла из берегов, и вода поднялась настолько, что на Гревской площади у монастыря Сент-Эспри[972] стояла на высоте едва не большей, чем две длины копья[973], то же самое происходило на площади возле Дворца, и монастырю Нотр-Дам, что на берегу расположен выше церкви Сен-Шапель, и на площади Мобер, поблизости от Круа-Эмон[974]. Таковая же высота держалась в течение десяти дней, затем, в воскресенье, перед Рождеством, вода стала убывать, так же как прибывала ранее, в то время как ударили морозы столь жестокие, что весь Париж покрылся изморозью и льдом, и ни одна водяная мельница не в состоянии была работать, по причине воды, каковая стояла слишком высоко, и зерно приходилось молоть исключительно на ветряных мельницах[975].
325. Далее, в сказанное же время, в Париже народ испытывал величайшие лишения, ибо он[976] своей волей, понуждал всякого, каковой не мог ему сопротивляться, в соответствии с величиной состояния, платить по IIII марки[977], иного — по III марки, иного — по III или же IIII унции[978] чистого серебра, дабы из такового чеканить монету, причинившую все то зло, о чем сказано было выше, а ежели кто пытался том воспротивиться, в дом к нему немедля являлась стража, и уводила его в одну из множества тюрем, и никто не осмеливался возвысить голос против него, и все принуждены были платить, даже если у кого не было гроша за душой, ибо он так постановил. Ему же советниками были двое таких же злодеев, как то Жан Доль[979] и Пьер д’Оржемон[980], усилиями каковых [в Париже] не стало более торговли, ибо продавали и покупали единственно хлеб и вино[981], ибо каждый отягощен был необходимостью отдавать по десять франков звонкой монетой[982], и денег ни у кого не оставалось ни на что иное. И посему выплаты за дома становились столь тяжкими, что многие в то время предпочитали отказываться от наследства, дабы не платить на него налога, и по причине сказанных тягот, распродавали все свое имущество, и покидали Париж, словно бы потеряв голову от отчаяния. Одни направлялись в Руан, иные — в Санлис, прочие же в лесах сбивались в разбойничьи шайки[983], или же пополняли ряды арманьяков, и творили зло, худшее чем сарацины, и все вышесказанное происходило из-за негодного управления, каковое осуществляли названные алчные волки[984], попиравшие заповеди равно Ветхого и Нового завета, ибо пожирали мясо вместе с кровью, и отнимали овец вкупе с их же шерстью[985]. Увы! Тяжко было ходить по Парижу, как то в праздники, так и в прочие дни, ибо на улицах множество людей выпрашивало милостыню, в то время как иные по сто тысяч раз на дню проклинали свое существование, по причине величайших страданий, каковые пришлось снести. Ибо в сказанное же время им почти не подавали милостыни, ввиду того, что все вокруг вынужден был тратить на себя столько, что не имел почти никакой возможности поддержать другого, и невозможно было, оказавшись среди людей, не видеть как иные плачут горькими слезами, проклиная свое рождение, а иные клянут судьбу, иные же — господ, а прочие — власти[986], и кричат со всей силой отчаяния: «Увы! Увы! Господь милосердный! Когда же ты положишь конец нашим величайшим лишениям, и самой этой жизни, полной страданий, и этой проклятой войне!» и повторяют из раза в раз: «[Господь наш сущий!] vindica [sanguinem] sanctorum[987]! Отомсти за кровь добрых своих созданий, каковые принимают [безвинную] гибель от рук жалких арманьякских предателей!
326. Далее, в декабре-месяце, на пятый день такового, дочь короля Франции, ныне обретавшаяся в Англии[988], родила сына, получившего имя Генрих[989].
327. Далее, в понедельник перед Рождеством, на следующий день после праздника Св. Фомы[990], в Париже объявлена была [сказанная] новость, по каковой причине, в церквях звонили во все колокола, и по всему городу жгли костры, как то делается обычно на праздник Св. Иоанна[991].